— Это потому, что воспитали как надо. Надеются, что можно за дочкой не шпионить, все и так будет в порядке, да?
Мари ничего не отвечает.
— Хотя на самом деле всяко бывает, верно?
Мари чуть нахмуривается:
— Почему вы так думаете?
— Дело не в том, что думаю я. Просто… Такой это возраст, девятнадцать. Даже мне когда-то было столько же, не сомневайся. Знаю, что говорю…
Мари смотрит на Каору в упор. Похоже, собирается что-то сказать, но не находит слов и отводит взгляд.
— Тут за углом «Скайларк»[189] круглосуточный, я провожу, — предлагает Каору. — Менеджер — мой приятель. Скажу ему пару слов — и можешь сидеть до утра. Идет?
Мари кивает. Музыка стихает, игла подымается, дужка звукоснимателя возвращается на рожок. Бармен подходит к проигрывателю сменить пластинку. Плавным движением снимает диск, убирает в конверт. Вынимает следующий, проверяет бороздки на свет, кладет на вертушку. Нажимает кнопку, игла опускается. В динамиках мягко потрескивает. Дюк Эллингтон,
— Вы ставите только пластинки? — спрашивает у него Мари.
— Не люблю компакт-диски, — кивает он.
— Почему?
— Слишком ярко блестят.
— Ты что, ворона? — вставляет Каору.
— Но с пластинками столько возни, разве нет? — удивляется Мари. — Переворачивать нужно, менять постоянно…
Бармен смеется:
— Так ведь ночь на дворе. До утра — ни одной электрички. Куда торопиться?
— Этот бармен у нас жутко упрямый, — говорит Каору.
— После полуночи время идет иначе, — добавляет бармен. И, звонко чиркнув спичкой о коробок, подкуривает сигарету. — И с этим ничего не поделаешь.
— Мой дядя тоже кучу пластинок насобирал, — вспоминает Мари. — Все никак не мог полюбить звук на компактах. В основном джаз слушал. А я тогда еще маленькая была, музыки толком не понимала. Но до сих пор люблю, как пахнут конверты от винила. И как иголка по пластмассе шуршит…
Бармен молча кивает.
— И про фильмы Годара мне тоже дядя рассказал, — добавляет Мари, повернувшись к Каору.
— Значит, с дядей вы характерами совпадали? — уточняет Каору.
— В каком-то смысле, — кивает Мари. — Вообще-то он в университете преподавал. Но в нем была какая-то… искра волшебная, что ли. Он умел из всего извлекать удовольствие. А три года назад вдруг скончался. От разрыва сердца.
— Заходите, как настроение будет, — приглашает бармен. — Я с семи вечера работаю. Каждый день, кроме воскресенья.
— Спасибо, — улыбается Мари. Берет со стойки картонку спичек с рекламой бара, засовывает в карман джемпера. И поднимается с табурета. Мягко потрескивая, бежит по бороздке игла. Полурасслабленный, чувственный Эллингтон. Музыка полуночников.
Ресторан «Скайларк». Огромная неоновая вывеска. С улицы через стекло видны ярко освещенные столики. Компания парней и девчонок, явно студентов, бурно веселится за самым большим столом. Что и говорить, в «Денниз» было куда спокойней и тише. Угрюмая мгла подворотен сюда, похоже, не просачивается вообще.
В туалете «Скайларка» Мари моет руки. Без кепки на голове. Без очков на носу. Старенький хит «Пет Шоп Бойз» журчит из динамиков в потолке.
Небрежным жестом она поправляет сбившуюся челку. Расправляет капюшон у футболки под джемпером. Словно подбадривая себя, закусывает губу и несколько раз едва заметно кивает. Девушка в зеркале делает то же самое. Мари берет сумку, перекидывает лямку через плечо и выходит из туалета. Дверь закрывается.
Взгляд нашей камеры продолжает осматривать помещение. Здесь уже нет ни Мари, ни кого другого. Одна лишь музыка льется из динамиков в потолке. Сменившись на
Свет медленно гаснет. И только Холл и Оутс выводят дуэтом в густеющей темноте:
