— Родители надеются, что все обойдется. Мол, если дать сестре выспаться хорошенько, однажды она проснется как огурчик, и жизнь вернется в нормальное русло. Цепляются за эту надежду, как утопающий за соломинку. Но я так не могу. У меня уже никаких сил не осталось. Два месяца кряду непонятно с чего родная сестра не может проснуться…
— Так вот почему ты ночью по улицам шатаешься?
— Уснуть не получается, — кивает Мари. — Только закрою глаза — сразу мысли о сестре за стенкой. А когда совсем невмоготу, ухожу из дома куда подальше.
— Два месяца… Это ведь ужас как долго.
Мари снова кивает.
— Послушай, — говорит Букашка. — Я, конечно, не знаю никаких подробностей. Но, по-моему, твоя сестра должна была мучиться от какой-то большой проблемы. Такой, которую она в одиночку ни решить, ни даже понять не могла. И тогда она залезла в постель и убежала в свой сон. Подальше от этого мира и этой проблемы. Кажется, я ее хорошо понимаю. Словно сама в ее шкуре побывала…
— А у вас есть сестры или братья?
— Два брата, оба младшие.
— Вы с ними дружите?
— Когда-то дружили, — вспоминает Букашка. — Сейчас непонятно. Слишком давно не виделись.
— А я, если честно, сестру свою толком не знаю, — признается Мари. — Чем она до сих пор жила каждый день, о чем думала, с кем дружила — понятия не имею. И что ее могло мучить, даже представить себе не могу… Может, и странно такое говорить. Столько лет под одной крышей, а даже не присядем никогда, не поговорим как сестра с сестрой. Она в своих делах по уши, я в своих. И ведь даже не скажешь, что отношения плохие. С тех пор как выросли, не поссорились ни разу. Просто уже очень давно каждый живет своей жизнью…
Мари замолкает, уставившись в телевизор, который ничего не показывает.
— Ну а что она за человек? — уточняет Букашка. — Про внутренний мир не знаешь, ладно. А внешние стороны, характер? Что ты вообще можешь рассказать о своей сестре?
— Двадцать один год. Студентка колледжа. Такой частный колледж, где дочек богатых родителей обучают секретарскому пилотажу. Факультет социологии. Хотя социология, по-моему, ей до лампочки. Просто закинула документы в подходящий вуз — и сдает экзамены абы как, лишь бы в итоге диплом получить. Иногда мне на карманные расходы подкидывает, а я за нее рефераты пишу. Еще моделью подрабатывает в журналах, а то и актрисой на телевидении.
— В телевизоре? В какой передаче?
— Да в ерунде всякой. Например, в одной викторине держит в руках товар фирмы-спонсора и улыбается как манекен. Эта викторина уже прошла, больше не показывают. В рекламе несколько раз снялась. Последний раз, кажется, рекламировала транспортные услуги для переезда в новое жилье… Ну и все остальное в том же духе.
— Наверное, красивая?
— Все говорят, что да… На меня совсем не похожа.
— Эх, — вздыхает Букашка. — Хоть бы в следующей жизни красивой родиться…
— Может, странно так говорить, — чуть замявшись, признается Мари, — но во сне сестра и правда очень красивая. Может, даже красивее, чем в реальной жизни. Вся прозрачная, будто светится. Даже я, ее сестра, глаз не могу отвести.
— Прямо спящая красавица какая-то, — грустно улыбается Букашка.
— И не говорите…
— Значит, кто-то ее поцелует — и она проснется?
— Хорошо бы, — вздыхает Мари.
Обе замолкают. Букашка вертит в руках пульт телевизора. Далеко за окном завывает сирена «скорой помощи».
— Мари-тян! А ты веришь в переселение душ? Мари качает головой:
— Скорее нет.
— Думаешь, следующей жизни не бывает?
— Да я как-то глубоко не задумывалась… Но, по-моему, верить в такие вещи у человека нет никаких оснований.
— Что же, мы умрем — и больше ничего не будет? Сплошное My?
— В общем, наверное, да.
— А мне кажется, переселение душ обязательно есть. Ведь если представить, что его не бывает, — тогда и жить слишком страшно. Я, например, никак не могу понять, что такое My. Даже представить не получается…
— My — это когда вообще ничего нет. Поэтому ни понимать, ни представлять его незачем.
— Ну а если тебе вдруг понадобилось понять, что такое My? Что будешь делать? Может, ты просто еще ни разу не умирала? Может, только разок умерев, сообразишь, о чем речь?
— Да… Возможно.
— Когда я обо всем этом думать начинаю, так страшно делается, — говорит Букашка. — Аж горло перехватывает, и гусиная кожа по всему телу. Прямо вся каменею сразу. Ведь если так, то уж лучше верить в следующую жизнь. Все веселее. В какую бы зверюгу я дальше ни переродилась — в лошадь там, или в улитку, — это все-таки возможно представить. Пускай ты даже не подозреваешь, кем будешь дальше, всегда остается какой-то следующий шанс…
— Ну, не знаю… — говорит Мари. — Мне все-таки проще думать, что после смерти не будет уже ничего.
— Это, наверное, потому, что у тебя сильная психика.
— У меня?
Букашка кивает:
— Ты, похоже, саму себя крепко держишь в руках.
Мари качает головой:
— Скажете тоже. Я же ничего не удерживаю… С самого детства никогда в себя не верила. Вечно перед всеми робела. В школе меня дразнили по любому поводу. До сих пор внутри этот страх сидит: ну вот, сейчас опять дразнить начнут. Даже сны об этом снятся постоянно.
