— А что у них с мозгами? — спросил ангел.
— Большие мозги. В том-то и дело. Размерчик. Размер. Размер чертовски больших мозгов. А ещё киты. Горы мозгов, уж ты мне поверь. Целое чертово море мозгов.
— Кракен, — сказал Азирафаэль, уныло глядя на дно бокала.
Кроули бросил на него долгий озадаченный взгляд, словно перед поездом его мысли на колею рухнуло бревно.
— А?
— Здоровенный шельмец, — ответил Азирафаэль. — Дрыхнет под толщей вод, в глубинах потаенных.[236] Под ракушками там и этими… прилипами, полипсами… короче, водорослями. И вроде как подымется на поверхность перед самым концом, когда моря закипят.
— Да ну?
— Точно.
— Так вот и я о том же, — согласился Кроули, откидываясь назад. — Море кипит себе, бедняги дельфины варятся в океанскую уху, а всем наплевать. И с гориллами то же самое. Они думают: ух ты, гляньте-ка, небо все красное, звёзды сыплются, что это за траву нынче добавляют в бананы? И тут…
— Гориллы, они гнезда вьют, — заявил ангел, наливая себе очередную порцию. В стакан он умудрился попасть только с третьего раза.
— Ну да?
— Точно говорю. Я фильм смотрел. Гнезда.
— Это птицы, — сказал Кроули.
— Нет, гнезда, — упорствовал Азирафаэль.
Кроули решил с ним не спорить.
— Так вот, о чем бишь я, — продолжил он. — О всех созданиях, больших и шалых. Тьфу, то есть малых.[237] Все они, от мала до велика, живут себе. И у многих даже есть мозги. И вдруг — ба-бах!
— Но ты же тоже к этому причастен, — напомнил Азирафаэль. — Искушаешь людей. Вполне успешно.
Кроули с тяжелым стуком опустил стакан на стол.
— Нет, это другое. Они же не обязаны поддаваться. Сам говорил, непостижимость, да? Ваша придумка, между прочим. Я понимаю, испытания людей, все такое. Но зачем же до уничтожения?
— Ну хорошо. Хорошо. Мне это нравится не больше, чем тебе, но я уже говорил. Я не могу непонино… непивовино… в общем, не делать, чего велено. Мне как… ангелу…
— На небесах нет театров, — заметил Кроули. — И фильмов немногим больше.
— Ты меня не искушай, — с несчастным видом сказал Азирафаэль. — Знаю я тебя, старый змий.
— Да ты сам подумай, — безжалостно продолжал Кроули. — Знаешь, что такое вечность? Знаешь, что такое вечность?[238] В смысле ты вообще осознаешь? Вот смотри: на краю Вселенной стоит огромная гора, в милю высотой, и раз в тысячу лет — птичка…
— Какая птичка? — подозрительно осведомился Азирафаэль.
— Та, про которую я тебе рассказываю. И вот каждую тысячу лет…
— Одна и та же птичка каждую тысячу лет?
— Ну да, — поколебавшись, согласился Кроули.
— Чертовски старая птичка.
— Ладно. И каждую тысячу лет эта птичка летит…
— …ковыляет…
— …долетает до этой горы и точит свой клюв…
— Погоди. Не так все просто. Отсюда до края Вселенной, — ангел широко, хотя и слегка неуверенно взмахнул рукой, — до черта всякой фигни. Во как.
— Но она все равно туда долетает, — упорно гнул свою линию Кроули.
— Как?
— Неважно!
— Может, на звездолете, — предположил ангел.
Кроули слегка уступил.
— Возможно, — сказал он. — Если тебе уж так хочется. Так или иначе, эта птичка…
— Только это ведь край Вселенной, — перебил Азирафаэль. — Значит, звездолет такой, что до места долетят только твои потомки. И ты должен им сказать, значит, сказать должен: когда вы доберетесь до той горы, обязательно… — Он помедлил. — Обязательно — что?
— Поточи клюв о вершину, — сказал Кроули, — и вали обратно…
— …На звездолете…
— Да, а через тысячу лет все заново, — быстро вставил Кроули.
Они посидели немного в хмельном молчании.
— Как-то многовато хлопот, чтобы поточить клюв, — пробормотал Азирафаэль.
— Послушай, — не сдавался Кроули, — дело в том, что птичка сточит эту гору до основания, но…
Азирафаэль открыл рот. Кроули мгновенно понял, что ангел собирается что-то сказать насчет относительной твердости птичьих клювов и гранитных гор, и поспешно закончил свою речь:
—
Азирафаэль застыл.
— И ты этот фильм полюбишь, — безжалостно упирал Кроули. — До глубины сердца.
— Но, милый мой…
— Выбора у тебя не будет.
— Но, послушай…
— На Небесах о хорошем вкусе и не слыхали.
— Но…
— И там нигде, вообще нигде не подают суши.
Ангел вдруг стал очень серьезным и болезненно поморщился.
— Я не могу разобраться с этим, пока пьян, — сказал он. — Мне нужно протрезветь.
— Мне тоже.
Оба они скривились, заставляя алкоголь покинуть их кровотоки, после чего сели уже ровнее. Азирафаэль поправил галстук.
— Не могу же я мешать осуществлению Божественного замысла, — прохрипел он.
Оценивающе глянув на свой стакан, Кроули наполнил его вновь.
— А как насчет дьявольского? — предложил он.
— Пардон?
— Ну, в данном случае замысел скорее дьявольский, не так ли? Мы над этим работаем. Наши парни.
— Да, но это все равно — часть Божественного замысла, — возразил Азирафаэль. — Вы не в силах сделать ничего, что не входило бы в непостижимый Божественный замысел, — добавил он с некоторым самодовольством.
— Размечтался!
— Нет, так и есть. В этом самом, — Азирафаэль раздраженно прищелкнул пальцами. — Как ты там любишь выражаться? В счетном конце.
— В конечном счете.
— Вот в нем.
