— Я слыхал, битва при Талавере была сущим адом. Говорят, Веллингтон как одержимый слал своих людей вперёд, бросал прямо на пушки, с чудовищными потерями. Остается только надеяться, что жертва стоила стольких жизней, если это вообще возможно. — Тенниел пожал Финту руку и продолжил: — Мистер Диккенс рассказал мне всю правду о том, что случилось в тот день на Флит-стрит: просто удивительно, как в наши дни публичное восприятие неизменно тяготеет к макабрическому! Кажется, обывателю ничто так не мило, как «кррровавое убийство». — Он помолчал. — Что-то не так, мистер Финт?
Рисуя портрет, Тенниел критически рассматривал Финта, а Финт, в свою очередь, пристально разглядывал его. И видел не только то, что лежит на самой поверхности; в какой-то момент ему явственно померещилось — что-то не в порядке. Финту потребовалось некоторое время на то, чтобы понять, в чем дело, и подобрать нужные слова.
Смущенный тем, что его застукали — ведь пялиться на людей неприлично! — Финт решил отвечать со всей откровенностью:
— Мне кажется, у вас что-то такое с левым глазом, да, мистер Тенниел? Надеюсь, этот изъян вам рисовать не мешает?
Лицо художника застыло — и вновь оттаяло до кривой улыбки.
— Шрам такой маленький; кажется, вы первый из моих знакомых, кто его заметил. Несчастный случай в детстве, сущий пустяк.[399]
«Не такой уж и пустяк, сдается мне», — подумал про себя Финт, глядя на улыбающееся лицо собеседника.
— Правильно Чарли сказал о вас давеча!
— О? Ммм, и таки что же давеча сказал Чарли про моего друга Финта, будьте так добры, сэр? — пророкотал Соломон, поднимаясь на ноги и пряча журнал в глубины пальто. — Мне чрезвычайно любопытно. — Он, конечно же, улыбался, но слова прозвучали подчеркнуто весомо.
Тенниел, безусловно, интонацию уловил: покраснев, он промолвил:
— Раз уж я проболтался, сэр, придется уж выложить все как на духу — но, пожалуйста, не говорите мистеру Диккенсу, что я его цитировал. На самом деле сказал он вот что: «Мистер Финт так чертовски умен, что в один прекрасный день его имя запомнят на всех континентах — возможно, как благодетеля человечества, а возможно, как обаятельнейшего из прохвостов, что когда-либо качались в петле!»
Соломон рассмеялся — изумленный мистер Тенниел аж отпрянул на шаг — и ответствовал:
— Что ж, мистер Диккенс отлично разбирается в людях, надо отдать ему должное, а прямота его достойна всяческих похвал. Но если вы встретитесь с ним до меня, пожалуйста, передайте ему, что Соломон Коган делает все возможное в пользу первого из вариантов! Большое спасибо за ваше время, сэр, но теперь прошу нас извинить, мне нужно сводить этого юного головореза туда, где его отдраят дочиста, как никогда в жизни, и знаете почему? — потому что вечером мы приглашены на очень важный ужин в Уэст-Энде. Доброго вам дня, сэр, и ещё раз спасибо, а теперь нам таки действительно пора.
— Не время прохлаждаться, Финт, — объявил Соломон, когда дверь за ними закрылась. — Ты ведь знаешь, сколь большое значение я придаю мытью? Так вот, сегодня мы наведаемся в турецкие бани со всеми полагающимися атрибутами.
Финт ничего подобного не ждал, но Соломонова мудрость и его радения во имя основ гигиены до сих пор помогали ему выжить, так что Финт ни за что бы не стал разочаровывать друга; спорить он не смел, опасаясь, что охваченный праведным пылом Соломон оттащит его туда за ухо. Лучше смириться, чем стать посмешищем всех трущоб и борделей. Так что, сделав хорошую мину при плохой игре, Финт вышел вслед за стариком под моросящий дождичек пополам с дымом. Они отвязали Онана от фонарного столба, где оставляли пса, зная, что никому и в голову не придет его украсть.
Финт почувствовал себя куда лучше, когда вдруг вспомнил слово «турецкий». Кто-то, возможно Джинни-Опоздалка — очень милая девушка, от одного её смеха щеки сами собою вспыхивали огнем; одно время они были очень близки, — рассказывал ему про Турцию. Его воображение надолго заполонили волнующие образы танцовщиц и загорелых красавиц в полупрозрачных халатиках. По-видимому, они сперва делают человеку массаж, а потом умащают его, как Джинни сказала, «мослами», и ещё «асинциями», что звучало ужасно экзотично, хотя, по правде говоря, в устах Джинни-Опоздалки экзотично звучало все, что угодно. Когда Финт упомянул об этом в разговоре с Соломоном — Финт тогда был намного моложе и все ещё довольно наивен, — старик ответствовал: «Да неужели! Я не так много путешествовал по странам Леванта, но, что бы уж тамошние жители ни делали со своими козами, я уверен, что ослами они ни в каком виде не натираются.
Финт — тогда ещё совсем мальчишка — пробормотал: «Да ни за чем, просто так, на самом деле, просто слово услышал». Но сейчас, как ни крути, слово «турецкий» воскресило в памяти многообещающе-восточные видения, и, преисполнившись оптимизма, юноша сам не заметил, как прошел весь путь до турецких бань на Коммершиал-роуд.
