— Излишки делим пополам, мой дорогой секретарь, — живо отозвался Благодетель, не переставая лукаво улыбаться, и тотчас вернулся к прежней мысли: — Что может сделать «Общество трех» без официальной помощи для сооружения парка в пользу детских детей?
И он уставился на Химено, однако секретарь принялся барабанить пальцами по столу.
— Что? Тебе не нравятся мои слова?
— Лиценциат, может…
— Ну, что «может», Химено? Давай выкладывай, что там у тебя?
Тогда секретарь поправил жесткий воротничок, сверкнул маленькими хитрыми глазками и заговорил, взяв на прицел нужную ему мысль:
— Благодетель, я всегда жду большего от вашего интеллекта. Я жду того буйства воображения, которого вам не занимать, когда ваш ясный ум берется за работу.
И еще, Марио, я, как человек наслышанный, знаю, что стоит Химено назвать Благодетеля умным, тот становится шелковым.
— Объясни же, Химено, натолкни на мысль.
И Химено натолкнул его на мысль, причем двумя руками, ибо, не упуская из виду присущей лиценциату скудости словаря и воображения, выпалил одним махом:
— Сбор пожертвований может принести несметные богатства, если для кампании использовать человека с врожденным даром склонять сердца в пользу детского парка.
— Веларде! — вскричал Благодетель, точно открытие принадлежало ему.
— Бесподобно, лиценциат. Люди обычно доверяют свои пожертвования человеку, который витает в облаках и, забывая о хлебе насущном, не думает оттуда спускаться.
— Веларде будет сочинять стихи, расписывать одиночество тех, у кого нет парка, и агитировать самих детей.
— Вы превосходны, лиценциат.
— Тогда каждый охотно поможет «Обществу трех», и мы получим не меньше песо с носа.
— С взноса, лиценциат, — скромно поправил, опустив голову, секретарь.
— Да, да, конечно. Кроме того, дамский комитет для сбора средств…
— Чудесно!
И тут, Марио, клянусь, лиценциат не выдержал и даже вскочил с места.
— А затем, Химено, естественно, сооружается парк поменьше, да?
— Ни поменьше, ни побольше, сеньор лиценциат, — неожиданно возразил секретарь.
— Что, совсем никакого парка после такой шумихи? Не слишком ли, Химено?
— Время проходит, лиценциат, и люди в конце концов забывают, о чем они думали и мечтали.
— Ах, Химено! — отозвался растроганный Благодетель. — Что бы я делал без такого секретаря, как ты?
— Теперь самое важное, сеньор, послушайте: на этот раз Бенхамин Веларде лично войдет в состав казначейской группы.
— Вот именно, восхитительно!
— Ибо, мой дорогой лиценциат, кто усомнится в таком казначее, как этот человек, если он в облаках витает, а о хлебе насущном забывает?
— Никто, Химено, никто, даже я сам!
Повстречай я тебя в тот вечер, Марио, я бы все тебе поведал, надеясь, конечно, на твою скромность в отношении того, что доводится слышать простому архивариусу, но в тот вечер ты ощутил потребность уединиться вдали от города, в излюбленном уголке, и оплакать еще одну несбывшуюся мечту, а потому взобрался на вершину горы, где мы, будучи детьми, частенько скрывались от педагогических опытов учителей четвертого класса. Где ты был, я узнал от пастуха Фиденсио. Проходя мимо, он сказал мне, что со временем площадку на горе назовут Балконом Веларде, и, улыбнувшись, погнал коров дальше. Я не смог повидаться с тобой в тот вечер, и это было самое ужасное, ибо на другой день спозаранку Химено заявился к тебе и хорошо поставленным секретарским голосом произнес те несколько слов, которые, по его расчетам, должны были прямо достичь цели и глубоко запасть в твою поэтическую душу:
— Только бард, причем такой бард, как вы, Веларде, способен найти путь к сердцам детей. Я открыл Благодетелю глаза, я увидел в них слезы, слезы, которые затем вылились в огромное восхищение вами и безудержное желание немедленно претворить в жизнь проект большого парка имени Марио Бенхамина Веларде для бедных детей нашего города.
Теперь, Марио, когда с того дня прошло немало времени и я прощаю тебе нежелание выслушать меня, а точнее, думаю о твоей неспособности меня услышать, ибо у поэта тоже есть своя слабая струнка — его тщеславие, теперь я могу сказать, Марио, что твоей бедой стало участие в казначейской группе, и еще добавлю: при всем при том, Марио, ты весьма поторопился, пожалуй, даже слишком.