Конечно, ты у нас поэт и написал о своей любви много разного вздора, но попрекать тебя этим не стоит, ведь позже, в зрелые годы, ты как-никак пожертвовал собой ради главной достопримечательности нашего городка — Большого детского парка, который не сооружен до сих пор.
То, что ты продолжал жить, было почти чудом. Да и как иначе, если твоя лирическая натура не принимала ничего обыденного, мелочного, насущного? Или ты думал, что поэт может пройти по жизни целым и невредимым? Случается, Марио, от твоих причуд меня берет такая досада, что ужасно хочется согнать воробьев с памятника героям-пожариым, но тогда я думаю, что, если перестану быть твоим другом, никого у тебя не останется в этом городке, где в каждую годовщину основания «Общества трех» возлагают цветы к бюсту, воздвигнутому при жизни Пачеко Остейсе, нашему Благодетелю.
Да, Марио, немало натворил ты глупостей. Скажем, в свой первый визит к Благодетелю, когда он, говоря о твоей затее с парком, повторил, что нет никакой надобности в детском парке для детей, ты, неразумный Марио, все поправлял его, мол, слова «детский» вполне достаточно и ни к чему прибавлять «для детей». Эх, Марио, и как тебе не хватило ума позволить Благодетелю изъясняться привычным слогом! Не будь ты таким бестолковым, глядишь, обошлось бы без большой беды. Но не дано тебе было понять, что честно обходиться Благодетель не способен даже с языком.
Мысль была действительно твоя, и если кто говорит иное, то это гнусная ложь. Сообщение я прочитал в «Вестнике доброй воли». Оно звучало заманчиво и чудесно: «Марио Бенхамин Веларде, у которого не было детства, предлагает создать парк для детей нашего городка». Я кинулся обнять тебя, Марио. Подобная мысль достойна истинного поэта, ибо поэт — это в первую очередь сердце, а уж затем — созвучия, размеры и свободные стихи, хоть люди об этом мало что знают. Но трудно уберечься от беды, когда нужный человек не отыскивается вовремя, или если на его месте оказывается поэт, уверившийся, будто все остальные разделяют его чувства. Это прямо касается тебя, Марио, ведь пора тебе узнать, что творилось под самым твоим носом, пока ты пребывал в полном неведении.
Понимаешь, Марио, президент «Общества трех» лиценциат Остейса, он же Благодетель, никогда не ощущал, подобно тебе, как природа проникает в его плоть, ему даже недосуг было любоваться пейзажем из окна автомобиля. Правда, он неизменно заботился о том, чтобы его желудок не испытывал недостатка в лучших дарах природы. В этом вся разница, Марио, но где уж тебе разобраться в таких вещах, если ты предполагал, будто у вас с лиценциатом полное родство душ.
В то утро ты подошел к «Обществу трех», сияя от радости. Из соседнего клуба под вывеской «Общество четырех» на тебя посмотрели и снисходительно улыбнулись. Возможно, кто-нибудь вспомнил куплетик: «Вон идет поэт Веларде, в облаках поэт витает, натощак стишки кропает, потому не голодает». Итак, ты собирался предстать перед лиценциатом, я же, как всегда, корпел над архивом «Общества», наводя там порядок, — увольнение мне не грозит, ведь без меня им ни за что не отыскать нужной бумажки. В то утро я, по обыкновению, обретался в архиве и слышал разговор, после которого ты очутился на улице, впервые утратив всякую надежду.
— Парк для бедных детей? — переспросил лиценциат Благодетель. — А знаете, во сколько нам это станет? В тысячи и тысячи! Пришлось бы купить целый участок земли, а на какие деньги, Веларде? На что может рассчитывать наше «Общество» без официальной помощи?
Ты что-то промямлил в ответ, поскольку и тут помешала тонкая твоя натура: мыслей тебе было не занимать, да ты не смел высказать их без хорошей рифмы и нужного размера.
— Очень легко, сеньор Бенхамин, выдвигать идеи и любить детей, однако совершать деяния для их блага — это дело иного порядка, требующее невозможных усилий. Я и вместе со мной «Общество трех», то есть все его многочисленные члены, отказываемся от какого бы то ни было детского парка для детей.
И ты вышел над улицу, Марио, когда члены-соперники «Общества четырех» уже мило проводили время за карточным столом.
Не знаю, Марио, известно ли тебе — а я подозреваю, ты ни разу не обращал на это внимания, — что архивариус всегда задерживается на работе, тем паче если заходит один из друзей и после его ухода о нем наверняка идет речь. Так что я остался и видел, как к Благодетелю пожаловал секретарь Химено. Благодетель встретил его громким смехом — это он потешался над тобой.
— Знаешь, Химено, — сказал он, — тут приходил ко мне Веларде, — «в облаках поэт витает, потому не голодает», — поговорить о детском парке для детей.
Само собой разумеется — первейшим достоинством Химено было умение всегда потакать Благодетелю в его неуемном суесловии.
— Только детей мне не хватало теперь, когда надо думать о сборе денег для карнавала, который в немалой степени способствует росту культурного престижа нашего города и продаже серпантина в моей лавке.
— Вы излишне откровенны, лиценциат.