Пабло оборачивается ко мне, и по его глазам я понимаю, что сейчас он снова преподнесет мне моего деда.
— Да, ты куда больше внук дона Серафина, чем сын алькальда Салирио.
— Объясни толком!
— Твой дед имел все на свете, хоть потом и разорился. А твой отец сам встал на ноги, сам добился своего. И когда добился, его сделали алькальдом.
— Ну, верно.
— Ты же всегда был внуком дона Серафина.
— В каком смысле всегда?
— Был и будешь.
— Да объясни наконец!
— Ты с детства жил в мире игрушек, которыми тебя задаривал дед. И по сей день в нем живешь.
— Ага, в этой куче игрушек были и ролики, Пабло. Ты сам про них вспомнил, — говорю я, уже не сдерживая злости.
Вот тут он сразу преображается:
— Были, были. Я глаз не мог оторвать от этих роликов — иду домой, а они передо мною. Но меня мучили не сами ролики, а то, что они на твоих ногах, что у тебя такой красивый шарф и белая матросская блуза. Во всем городке ты один и носил ее.
Теперь мы молчим. Знаем, что между нами непреодолимая преграда, и смотрим друг на друга как бы с разных берегов реки.
— Это все, Пабло? — спрашиваю я уже мирно.
— Нет, кое-что еще. Помнишь, ты совсем забросил ролики — они уже никуда не годились. Так вот, как-то раз я осмелился взять ролик, заметь, только один ролик, но вдруг вышел твой дед. Знаешь, детей легко обидеть словом. Вернее, их легко обидеть таким людям, как твой дед. Он любил только своего внука, другие дети — не в счет. «Сейчас же положите на место! — рявкнул он. — Это не ваше, слышите?» Хуже всего то, что он говорил мне «вы», хотя я едва доставал ему до колена.
Пабло умолк. А я сидел и думал: какой все-таки малостью были эти прожитые годы, которые увели нас от порога родного городка.
— И вот, — внезапно продолжает Пабло, — я сочинил стихи, похожие на ролики, а ты пишешь рассказы, и они под стать тем экипажам, которыми забавлялся твой дед. Так и бывает.
Тут я понял, наконец понял, почему я внук своего деда, а не сын своего отца, понял, откуда металлический блеск в глазах Пабло — они как колесики на тех старых роликах, которые по-прежнему мчатся сквозь время и пространство.
Собрались однажды маленькие горные жители на совет и подумали, что пора им переселиться в такое место, где перестанут их наконец топтать тяжелые воловьи копыта, а человеческие ноги не будут прокладывать на земле голые тропинки.
Лучше всего, конечно, было бы отыскать высокую скалу, на которую не взобраться большим животным, или залитую солнцем широкую расщелину между камней и уж там построить себе дома.
На том и порешили.
Прилетела пчела, — а пчелы, как известно, летают далеко, — и сказала:
— Есть одна чудесная маленькая долинка, сплошь покрытая цветами, по которой, словно ниточки, бегут три прозрачных ручья.
— А от людей она близко? — спросила красивая черная муравьиха.
— Далеко, — отвечала пчела. — Так далеко, что оттуда, сверху, они похожи на блошек, прыгающих за стадами.
— Так отправимся же поскорее! — вскричали все.
И вот выросло счастливое селение маленьких горных жителей.
Потянулись цепочкой от подножия горы к расщелине, где стояло селение, трудолюбивые муравьи, неся себе еду. Радостно жужжали пчелы в поисках нектара, и потом прятали сладкие ароматные соты в дупле дерева. А вечерами, когда светлячки зажигали свои фонарики, мягкий свет заливал небольшую деревенскую площадь.
И в этом празднике мира и изобилия, в котором жило селение, порой слышалась чудесная песня. Это юная цикада, только и умевшая что петь, весело распевала, радуя всех. Сверчки, и сами хорошие музыканты, очень хвалили цикаду, да и по всей округе шла молва о ее прекрасном пении.
И, однако, из окна муниципалитета пара косых глаз завистливо следила за ее домом. Это был толстый жук-алькальд в высоком цилиндре и с жезлом а руках, который хотел во что бы то ни стало прослыть выдающимся скрипачом, хотя у него ничего не выходило; целые дни напролет он проводил взаперти, пиликая на скрипке, то и дело выскальзывавшей из его глянцевых зазубренных лап.
Измучившись от бесплодных попыток, алькальд подбегал к окну и бросал злобный взгляд на цикаду, нередко певшую при луне.
Но ведь зависть, как известно, похожа на черное семечко, и если его не вытащить из сердца вовремя, оно примется расти и расти, пока злоба не заполнит все сердце целиком. Так случилось и с алькальдом, который теперь и сам уже не мог выносить своего мерзкого пиликанья.
— Разве это справедливо, что мы все работаем, а она бездельничает? — спрашивал алькальд жителей селения. — Всю жизнь она только и делает, что поет. Сестра пчела, например, сколько должна пролететь, чтобы принести мед, а сеньора цикада знай себе поет да веселится.
— Она поет и веселит нас, вы, видно, это хотели сказать, сеньор алькальд, — возразила пчела, очень любившая музыку. — Должны же вы признать — музыкой напоен сам воздух, а то, что в воздухе, принадлежит всем.
— Да, но ведь и ты летаешь по воздуху, и, однако, работаешь. Ты собираешь мед.
— Правильно, только мед этот для моих же сот, а музыка для всех нас.