Он совершенно выдохся и охотно бы растянулся на дне лодки. Отрешиться бы от всех забот, уснуть как убитому, погрузиться в теплый сумрак сна, где его усталое тело нашло бы наконец покой. Но лодку может снести течением на мель. Поэтому Гальего встал и, упираясь шестом в дно, налег всем корпусом. Лодка легко пошла вперед. Тогда он резким и ловким движением выдернул шест, чтобы снова воткнуть его по другую сторону лодки. Вот так и придется налегать на шест много долгих часов, пока не взойдет солнце и впереди не появятся дома и грузовик на песчаном берегу, где Гальего и высадит женщину с ребенком. Все было бы хорошо, если бы не две бессонные ночи да не ветерок, который леденит мокрую одежду. А этот Педро, где же он болтается? Ах да, рыбачит. Тут ничего не скажешь, ему, пожалуй, еще трудней пришлось в открытом море, когда налетел ветер, — чем дальше от берега, тем опаснее. А она? О чем она думает, почему молчит? Хуже нет, когда не знаешь, что на уме у человека, который с тобой в пути, тем более если ты и в дорогу-то пустился ради него. Как будто оттого, что она молчит, лодка пойдет быстрей. Гальего захотелось повернуть обратно, сказать женщине без обиняков, что у него сгорит костер, но он сразу же устыдился своего намерения: ведь здесь горит в лихорадке ребенок, на которого он до сих пор даже не посмотрел. Глубоко вздохнув, Гальего оглянулся и увидел, что женщина подобрала ноги на сиденье, а черпак плавает в воде. Тогда он воткнул поглубже шест и зачалил за него лодку. Потом, став на колени, взял черпак. Женщина слышала скрежет жести о дно лодки и плеск выбрасываемой за борт воды, но ничего не говорила. Когда уровень воды в лодке понизился, Гальего вернулся на нос. Глянул вперед, в темноту, и закрыл глаза, потому что если начнешь прикидывать, сколько тебе еще осталось сделать, — полдела проиграно. Гальего отвязал лодку от шеста и поклялся, что, хоть убей, не станет терять больше ни минуты на вычерпывание воды.
Всю ночь над головой плыла в темном небе одинокая звезда. Три раза слышал Гальего кашель женщины, однако не спросил ее ни о чем, а когда над зарослями поднялась заря, его воспаленные, покрасневшие глаза увидели дом и грузовик на песчаном берегу. У Гальего горели ладони, и на том месте, где была намотана тряпка, теперь чернел сгусток запекшейся крови. Но впереди виднелись дома селения, у берега стояла большая шхуна, возле которой суетились люди, готовясь к выходу в море. Гальего ничего не сказал, ему не хотелось говорить. Это она должна была заговорить, обрадоваться, а не сидеть молча на корме, как сидела несколько часов назад, когда он в последний раз обернулся, чтобы взглянуть на нее. Да она будто навсегда потеряла охоту разговаривать. Так они подошли к берегу. Гальего прыгнул в воду и подвел лодку кормой к причалу, чтобы женщина могла сойти, не обрызгав маленький темный сверток, который она держала на руках. Но женщина не шелохнулась, только не отводила взгляда от Гальего. На шхуне какой-то парень в спортивной куртке пил пиво прямо из горлышка и разглядывал прибывших.
— Ну, выходи, приехали.
Губы женщины шевельнулись. В глазах ее не было ни слезинки. Но откуда-то из самой глубины ее существа вырвались слова, горше которых нет на свете:
— Он умер.
На мгновение Гальего онемел, затем вдруг сжал кулак и, треснув изо всей силы по борту, выкрикнул, сам не понимая, что делает:
— Дура чертова! Лучше б ты его в воду бросила!
И тут же ему стало стыдно, а женщина продолжала смотреть на него, и взгляд ее был полон достоинства, потому что в конце концов она была женщиной Сьенаги, дочерью земли, где застаивалось и загнивало само время, где гнили растения, которым не дано было вырасти, и люди, которым не дано было жить.
Нет, конечно, я не забыл Пабло, моего земляка — с ним же связаны воспоминания детства. Но, сказать по совести, этот Пабло был схоронен, упрятан под тем, что можно назвать живой, близкой памятью. Я, как видите, уже в солидном возрасте, и у меня, право, не было особых причин вспоминать о Пабло. К тому же я давным-давно уехал из родного городка, а Пабло застрял там надолго.
Но, так или иначе, меня обрадовал его голос, который раздался несколько дней назад в телефонной трубке:
— Ты не представляешь, как я мечтаю с тобой поговорить! Клянусь, я твой самый верный почитатель.
— Спасибо, Пабло.
— У меня есть все твои рассказы, и я, знаешь, посвятил тебе стихи.
— О-о, значит, ты поэт?
— Ну, не то чтобы поэт, просто сочиняю стишки.
— Молодец.
— Да что толковать обо мне, кто достоин разговора, так это ты. Я читаю все твои книги, и, слава богу, у меня есть что вспомнить о тебе и о твоих родных.
— Я очень тронут, Пабло.
Во мне, я уже сказал, тоже жили какие-то смутные воспоминания, картины… Парк в городке, катанье на роликах по вечерам и тот странный взгляд Пабло. Вот, собственно, и все. А мой земляк был готов поделиться со мной чем-то памятным, и мне, который все еще пытается понять себя, захотелось увидеть его и поговорить по душам.