Женщина стала шарить рукой по дну лодки. Она не видела лица угольщика, которое впервые за этот день приняло по-настоящему озабоченное выражение, но сразу же прояснилось, как только она сказала:
— Держи. Осторожно… — И нож упал к ногам Гальего.
— Теперь подожди меня тут и не бойся. Лодка никуда отсюда не двинется.
Перенеся ногу за борт, Гальего оказался по грудь в воде. Женщина смотрела, как он бредет к берегу, постепенно исчезая в темноте, но она не знала, что под водой его ноги по колено уходят в густой ил.
Не каждый представляет себе, что значит срезать ножом прямой и упругий ствол патабана. Если рубить его мачете, и то пришлось бы ударить не меньше трех раз, а ножом — кто знает, сколько провозишься. Потом, одно дело рубить дерево днем, на свежем ветру, а другое — ночью, когда облепит тебя мошкара да и рубишь на ощупь. Мелкая мошка все-таки лучше москита, потому что москита видишь и тратишь время на то, чтобы его прихлопнуть, а мошку не видишь, и ничего не остается, как продолжать работу, — пусть себе сосет. Но когда их такая туча, тут и лошадь не выдержит…
Гальего попробовал рубить ножом, как мачете, да ничего не вышло, нож был слишком легкий. Тогда он решил сделать круговой надрез и переломить ствол. Гальего резал на ощупь, рану на пальце жгло, словно раскаленным железом, а работа как будто не подвигалась. Но вот патабан с треском сломался, и Гальего, прежде чем обрезать с него ветки, несколько раз яростно хлопнул себя ладонью по шее и лицу. Злость прошла, хотя жгучая боль от укусов осталась. Потом он очистил ствол и, когда снова вошел в воду, почувствовал облегчение. Идти по воде все-таки легче, чем кормить мошкару в зарослях.
Забравшись в лодку, Гальего воткнул шест в илистое дно у самого борта. По его телу, облепленному грязью, ручьями стекала вода.
— Хорошо, хоть ветер-то стих, — сказал он.
Женщина дрожала от холода, но в темноте Гальего этого не видел. Перед тем как снова лезть в воду, он решил немного отдохнуть. Из-под носового сиденья вытащил пачку сигарет, не замоченную дождем, и закурил. Женщина не отрываясь смотрела на огонек, ярко разгоравшийся при каждой затяжке, словно на единственную светлую точку во тьме мироздания. Наконец Гальего бросил окурок за борт и встал.
— Надо выбираться на глубину.
Женщина не хотела говорить. Если она скажет хоть слово, угольщик услышит, как у нее стучат зубы от холода, да и чем он может ей помочь?
— На веслах мы пришли бы еще затемно, а теперь только к рассвету дотянем.
Снова Гальего не дождался ответа. Он подумал, что женщина задремала с ребенком на руках, и спросил:
— Ну как, полегче ему?
— Нет, — откликнулась она, и, несмотря на все ее старания, Гальего заметил, что она дрожит.
— Надо было мне агуардьенте взять. Когда спешишь, всегда что-нибудь забудешь.
— Да, — сказала женщина.
Гальего принялся искать хоть какую-нибудь тряпку, кусок парусины, не промокший от дождя, но ничего не нашел. Тогда он оперся о борт, прыгнул в воду и, положив шест вдоль борта, стал толкать лодку. Все его мускулы, от шеи до лодыжек, напряглись в отчаянном усилии, и мало-помалу лодка начала чуть заметно подаваться вперед. Надо было найти канал. Как только лодка выйдет на глубокую воду, она сразу пойдет легко, ее, пожалуй, даже не удержать. Только так и узнаешь, где канал, а пока что лодка все ползла, вспахивая килем густой ил бог знает на сколько дюймов. Ноги уходили в вязкое дно выше колен, и Гальего приходилось после каждого толчка наваливаться на борт, чтобы вытащить увязшую ногу.
Время шло медленно, время тянулось на этом бесконечно трудном пути, но вот лодка внезапно ушла из-под рук; Гальего, сорвавшись, упал в воду и ткнулся руками в илистое дно. Однако когда он встал и увидел лодку, качавшуюся на волнах посреди канала, на его лице, по которому стекала грязная вода, появилось какое-то подобие улыбки. В несколько взмахов он подплыл к лодке и перевалился через борт.