(137) Но и этого было недостаточно, и он еще раз был уличен спустя некоторое время после этого, когда пришел в дом Фрасона для свидания с соглядатаем Анаксином200. Но кто один на один сходился и совещался с соглядатаем, подосланным врагами, тот сам был прирожденным соглядатаем и врагом отечества. В подтверждение того, что я говорю правду, пригласи-ка свидетелей этого.
[Теледем, сын Клеона, Гиперид, сын Каллесхра, и Никомах, сын Диофанта, свидетельствуют в пользу Демосфена и дали присягу в присутствии стратегов в том, что, как им известно, Эсхин, сын Атромета, кофокидец, ночью приходил в дом Фрасона и совещался с Анаксином, который был осужден как соглядатай Филиппа. Эти свидетельские показания были представлены при архонте Никии 3-го Гекатомбеона202.]
(138) Хотя я мог бы о нем привести еще тысячи данных, я опускаю это. Дело ведь вот какого рода. Я мог бы указать еще много таких случаев, когда было установлено, что он в те времена был прислужником врагов, а надо мною издевался. Но это у вас не остается точно в памяти и не вызывает должного гнева; наоборот, вы завели у себя дурное обыкновение, давая любому желающему широкую возможность подставлять ногу и опорочивать средствами сикофантов всякого, кто говорит что-нибудь полезное для вас, и при этом жертвуете пользой государства ради потехи и удовольствия слушать перебранку203. Поэтому всегда бывает легче и безопаснее получать жалованье на службе у врагов, чем вести политическую деятельность в рядах ваших защитников.
(139) Конечно, если еще до того, как началась открытая война, Эсхин уже сотрудничал с Филиппом, это ужасно, о Земля и боги! разве не правда? – и тем более, если сотрудничал против своей родины. Однако пусть уж, если вам угодно, пусть это так ему проходит. Но когда ваши суда уже явно были захвачены, когда Херсонес подвергался опустошению, когда тот человек собирался идти на Аттику, когда дела уже не оставляли сомнения и нам уже непосредственно грозила война, что́ сделал хоть раз для нашей защиты этот клеветник, сочинитель ямбов?204 Ничего он не может указать и нет ни одной – ни большой, ни короткой псефисмы, предложенной Эсхином, по вопросу о пользе государству. Если же он хочет сказать, что есть, пусть укажет это в мою воду205. Однако нет ни одной. А между тем от него требовалось одно из двух – или не писать никаких предложений против моих действий, раз он не мог в них найти ничего плохого, или, раз он хлопотал о пользе врагов, не предлагать взамен их никаких лучших.
(140) Так что́ же, если он не вносил письменных предложений, разве это значит, что он молчал, когда нужно было сделать что-нибудь вредное? Нет, никому другому тогда и слова сказать не было возможности. И если некоторые действия этого человека государство могло, кажется, терпеть и они могли проходить незамеченными, то одно дело он сделал, граждане афинские, такое, которым завершил все прежние, – это то самое, на объяснение которого он потратил большую часть своей речи, когда распространялся о решениях относительно локрийцев в Амфиссе206, стараясь совершенно извратить истину. Но этого дела не скроешь. Почему же? – Никогда тебе не смыть того, что было там сделано тобой, – сколько бы ты ни говорил.
(141) Я призываю перед вами, граждане афинские, всех богов и богинь, которые владеют Аттической землею, и Аполлона Пифийского, который является отчим у нашего государства207, и молю всех их, – если скажу правду сейчас перед вами и если говорил ее перед народом уже тогда, немедленно, как только увидал, что этот вот нечестивец затевает это дело (я понял это, сразу понял), – да пошлют они мне счастье и спасение, если же по вражде или из-за личной зависти ложно поднимаю против него обвинение, да лишат меня всех благ!208
