Сегодняшний читатель не расчувствует всей прелести этой игры — да в этом и нет нужды. Злободневные намеки погасли, и мы воспринимаем «Джонатана Уайлда» как сатиру на плутовство, поразившее общество сверху донизу. И Уайлд — символ этого плутовства, изощренного и виртуозного, подлинно достигшего высот величия. Это почти инфернальный образ, и отчасти правы критики, ставящие его на одну доску с Сатаной из поэмы Мильтона. Во всяком случае, он дьявольски находчив и остроумен. Его стратегическое дарование удостоверил, ни много ни мало, А. В. Суворов, подкрепивший однажды свой маневр ссылкой на «правило Ионафана Великого — отлагати мщение до удобного случая». Мы не располагаем авторскими признаниями, но, думается, Филдинг должен был любить этого героя, как Гоголь любил своих монстров. Ведь Уайлд — движитель интриги, и Филдинг возжигает от него не только сатирические молнии, но и просто комические шутихи (как его разговор с новоиспеченной супругой Летицией или унесенный на тот свет штопор). Уайлд — герой без психологии, Филдинг рассмеялся бы при мысли, что у Джонатана есть «душа». Злодей — он и есть злодей. Некоторое шевеление совести он пресекает по команде из головы. Его чувства элементарны: любовь — это известного рода голод, верность — это взаимовыгода. Вопрос об «исправлении» Уайлда не может и возникнуть (а уж какие негодяи тогда возрождались к новой жизни!): Уайлд, собственно, даже не злодей, а само воплощение зла. И антиподом его выступает, естественно, воплощение добра — бывший школьный приятель, а ныне ювелир Хартфри. Своей образцовостью он давно раздражает критиков, отказывающих ему в правдоподобии. Но ведь все, что происходит с ним по злой воле Уайлда, совершенно правдоподобно. Он доверился негодяю, тот свел его с другим негодяем, последний его обобрал, а первый еще добавил — и вот Хартфри банкрот. Должники, кредиторы и друзья от него отвернулись, поручительства у него нет — и вот он в тюрьме. Машина правосудия работает с отменной расторопностью — и вот он уже на пороге смерти. Кто виноват — Уайлд? Не только: виноват и сам Хартфри. Он плохой купец. Его Доверчивость к людям, мягкость с должниками, щепетильность в вопросах чести — на что он рассчитывал, имея такие качества? С ними хорошо, пока все хорошо, но такого не бывает, когда рискуешь, — а без риска ты не купец. Но довольно о «добродетельном купце», важно другое: обыкновенный человек, не герой, Хартфри устоял против зла и явил то обыкновенное величие, которое не надо ставить в кавычки. И это — правда, хотя бы и оставались сомнения в правдоподобии средств. Но радужный финал не может отменить Уайлда и его страшной правды.
Филдинг бестрепетно ступил в этот мрак — и высмотрел лучик надежды. За ним пойдут следом, но даже сегодня он ушел дальше многих. Спустя двести лет Р. Фокс скажет: «Филдинг был первым англичанином, сумевшим понять, что дело романиста — говорить правду о жизни, и он по-своему ее сказал. В «Джонатане Уайлде» он сказал ее так, как не сумел сказать никто, ни до него, ни после, даже Свифт, — с неистовым и ярым гневом, живым и поныне, ибо это глубоко человечный гнев, разбуженный зрелищем человеческого унижения».
Помещенный в одном ряду с аллегорическим путешествием, «романом дороги» и действительным путешествием, «Джонатан Уайлд» также не обошелся без путешествий: это скитания миссис Хартфри, которые правильнее было бы назвать путешествием по книжным полкам. Все ее приключения — книжного свойства и насквозь пародийны. Миссис Хартфри откровенно сочиняет, и хорошо сочиняет, далеко выходя за рамки жизненного опыта, каковой, мы знаем, ограничен кругом домашних забот, тревогами и радостями счастливого замужества и материнства. Отмечая в ее рассказе мотивы и детали, мы можем очертить круг ее чтения. Муж восторгается ее знанием морских терминов (похоже, с этой стороны она ему прежде не раскрывалась) — ясно, что на ее полке несколько томиков Дефо, может быть, Свифт. Капитаны кораблей, на которых ей довелось побывать, моментально теряют самообладание и начинают ее соблазнять — ясно, что там же стоит зачитанная «Памела» и что-нибудь французское. Ухватки у капитанов разные. «Со мной он обращался так беззастенчиво, точно паша с рабыней-черкешенкой...» — этот капитан пришел из французского романа (хотя он англичанин), поскольку именно там получила распространение тема пленной черкешенки, попавшей в турецкий гарем. Продолжим цитату: «...в разговоре со мной он позволял себе те безобразные вольности, какими самый разнузданный распутник щеголяет перед проститутками...» — это опять «Памела» и, может быть, «Молль Флендерс» Дефо. Не забыт и его «Робинзон Крузо»: от приставаний графа, до тех пор приличного человека, в глухой чащобе ее спасает отшельник, проживший без людей «тридцать с лишним лет». Потом и он доставит ей некоторые тревоги.
