Она продолжается довольно долго, потому что необходимо восполнить недостающие сведения о новых учениках. Среди всего прочего – обязательный в Польше вопрос о вероисповедании. Большинство в классе – католики, один протестант. Когда очередь доходит до меня, классный руководитель подсказывает: римско-католическое.
Нет, протестую я, я иудейского вероисповедания. На какую-то секунду учитель теряет дар речи, но потом берет себя в руки и аккуратно записывает мое признание в журнал. Оказывается, один из учеников в классе – еврей. Многие смотрят на меня с любопытством, но мне плевать, что думают мои одноклассники и хотят ли они иметь еврея в своем классе.
Начинается период добровольного отшельничества. Конечно, я не могу совершенно избежать встреч с людьми, но я не особенно вежлив, стараюсь скорее уйти от разговора – даже дома. Родители, как мне кажется, понимают меня, они, скорее всего, даже испытывают симпатию к моей ненасытной жажде образования, несмотря на то, что я так небрежно отношусь к своим близким. Единственное, что мне интересно – учителя и школа.
Я мало сплю, быстро и нерегулярно ем, могу заниматься ночь напролет, чтобы потом, поспав часок перед рассветом, бежать в школу. Я все время ощущаю присутствие Сары, она тихо и неназойливо делает для меня все необходимое. Терпение ее безгранично, если учесть, что параллельно с этим она пытается начать свое собственное дело.
Учителя замечают, что мои познания неровны, но в основном заметно лучше, чем у одноклассников. Классный руководитель вызывает меня к себе, и только тогда я рассказываю о моей упорной зубрежке в Малом гетто и в лагере. Я по его просьбе приношу ему мои учебники, он быстро просматривает полуистлевшие страницы с бесчисленным количеством карандашных пометок и комментариев, задает несколько вопросов и отпускает меня, сказав, что мы еще вернемся к этому разговору.
Как и предсказывали учителя в гимназии Трауготта, довольно много учеников пришлось переводить в другие классы после того, как стал ясным их уровень подготовки. Большинство переводят в младшие классы. Меня снова вызывает классный руководитель и говорит, что, по мнению всех учителей, объем моих знаний превышает необходимый уровень для первого класса лицея и спрашивает, не хочу ли я перевестись во второй класс. При этом он, правда, предупреждает, что будет трудно, мои знания неравномерны и придется много работать, чтобы наверстать упущенное. Нужно ли мне время для размышлений? Я не сомневаюсь ни секунды, и уже на следующий день, через неделю с небольшим после начала учебы, начинаю заниматься в выпускном классе школы.
В новом классе удивление по поводу моего вероисповедания не так велико: уже успели распространиться слухи, что в лицее учится – подумать только! – еврей…
Гимназия Трауготта до войны была мужской. Новое руководство школой решило принимать всех учеников, независимо от пола, так что мы учимся в смешанном классе. В основном юноши, но есть и несколько девочек. Однажды на перемене после третьего урока я стою в одиночестве около доски, и ко мне подходит одна из них. Миловидная, очень ухоженная, светлые волосы аккуратно расчесаны, она слегка прихрамывает на левую ногу, кажется немного стеснительной, но в то же время целеустремленной – ее зовут Марыся. Я вижу, что ей нелегко начать разговор, но не прихожу на помощь. Наконец на приятно-распевном юго-восточном, так называемом львовском диалекте, она неуверенно спрашивает, есть ли у меня все необходимые учебники для второго лицейского класса. Потом, глядя мне прямо в глаза, спрашивает, не хочу ли я учить уроки вместе с ней.
У меня такого желания нет. Я не собираюсь завязывать какие-то отношения с моими одноклассницами – я не для этого пришел в школу. Но чувствую себя польщенным: подумать только, на меня обратила внимание такая хорошенькая девушка. Почему именно я? С моим долго дремавшим, но от этого ставшим еще сильней мужским тщеславием я понимаю, что единственное разумное объяснение – я ей нравлюсь как мужчина. Что же еще?
В дальнейшем мы встречаемся с Марысей. Не так часто, но все же регулярно, пару раз в неделю. Мы иногда ходим в кино, в только что открытые, пока еще довольно убогие, с очень скромным выбором, кондитерские, или просто беседуем – на переменах, во время прогулки, или сидя по весне на одной из зеленых скамеек, вновь появившихся на широком бульваре Второй аллеи.
Я обнаруживаю, что Марыся Левицки – умная и думающая девушка. Ее присутствие мне всегда приятно, с ней легко разговаривать и никогда не скучно, даже если мы молчим. Марыся словно излучает ровную и спокойную приветливость, но у меня такое чувство, что под беспечной манерой поведения она скрывает какое-то горе. Я очень быстро понял, что Марыся – глубокий и серьезный человек, и при этом очень открытый. Она почему-то прониклась ко мне симпатией, и я отвечаю ей тем же.
