В этот раз мы разговариваем с ним чаще обычного – и впервые как два взрослых человека.
Как-то вечером я рассказываю ему о дочери судовладельца и пускаюсь в рассуждения, что вряд ли стоит связывать себя женитьбой, пока у тебя нет профессии, нет положения в обществе, пока ты не уверен, что сможешь содержать семью – жениться, говорю я, надо не раньше сорока, как это сделал сам Пинкус. Мы идем по Аллее Свободы и молчим. Потом отец посмотрел мне прямо в глаза и медленно и серьезно сказал: «Все это было справедливо в двадцатые годы, а сейчас – конец сороковых. Да, тогда это было так, но не вздумай воспринимать мои слова, сказанные давным-давно, как руководство к действию. Наоборот, есть свои преимущества в том, чтобы жениться рано, нарожать детей и увидеть их взрослыми до того, как состаришься».
Вот и все, что сказал Пинкус, но этого было достаточно, чтобы освободить меня от ложного мифа о несуществующей семейной традиции. Он поздно женился из-за тяжелых обстоятельств, позднего становления – но вовсе не потому, что не хотел. Его слова запали мне в душу. Но я все же не побежал немедленно делать предложение дочери судовладельца.
Нина и Хеленка приезжают к нам на пару дней. Я знакомлю их со своими родителями и братом. Когда через неделю приходит время уезжать, родители провожают меня до Варшавы и Пинкус встречается с Ниной еще раз. Мы едем втроем на дрожках – в Варшаве это по-прежнему главный городской транспорт. Это мой последний день в Польше, я подавлен, понимая, что теперь долго не увижу своих родителей – и, должно быть, поэтому сух и небрежен с Ниной.
Мы отвозим Нину в гостиницу. Она спрашивает, во сколько мы встречаемся на станции, и я раздраженно обрываю ее.
Наступает молчание, слышно только ритмичное цоканье копыт упитанной гнедой лошади и подбадривающее чмоканье извозчика на козлах впереди. Потом Пинкус говорит с упреком и грустью на идиш – он всегда говорит на идиш, когда хочет быть точным: «Как ты мог, Йоселе? – он помолчал. – Такая прелестная, такая хорошая девочка – asaa lachtyk majdl – задает тебе совершенно невинный вопрос, и как ты ответил? Мне стыдно за тебя».
По дороге в Швецию я стараюсь быть как можно более предупредительным с Ниной.
Это вторая и последняя встреча Пинкуса с моей будущей женой. Но Пинкус подчеркнул, как ему нравится Нина.
Пинкус поможет Нине еще раз, заочно, через одиннадцать лет после этого, незадолго до своей смерти.
Когда мы поженимся и у нас появятся дети, Лена и Стефан, Нина со свойственной ей щедростью предложит мне заниматься наукой – «иначе ты будешь в разладе с самим собой». В то время еще не было никаких стипендий для исследователей, и ее предложение означало, что мы все будем жить на ее зарплату. И она справляется с этим, умудряется даже нанять няню, чтобы брать больше ночных дежурств и работать полный рабочий день. Она еще выдает мне карманные деньги. Так продолжалось, пока я не закончил аспирантуру, защитил диссертацию и получил все необходимое, чтобы начать научную карьеру.
Но мне хочется совместить несовместимое. Нина должна не работать, а сидеть дома с ребенком, как Сара, когда мы с Романом были маленькими. Мне непременно нужно, чтобы мои дети жили в той же атмосфере, что и в моем довоенном детстве, но это совершенно нереально. Постоянно возникающие на эту тему разговоры выводят и меня, и Нину из равновесия.
Весной 1959 года, сразу после защиты диссертации, я, после вмешательства доктора Зайдмана «на высшем уровне», получаю месячную визу в Канаду, чтобы навестить умирающего от рака желудка Пинкуса. Мы с Ниной с трудом наскребли денег на самолетный билет до Торонто.
Пинкус знает, что его ждет. Он уже не встает, измучен и истощен, но на удивление спокоен. Сара постелила ему в мастерской, чтобы он мог помогать – по крайней мере, советами – последнему его помощнику, у которого к тому же и фамилия – Помочник. У Пинкуса полно времени для меня, мы долго не виделись и оба знаем, что это наша последняя встреча.
Как-то раз, когда мы остаемся одни в вечерней полутьме и негромко беседуем, не зажигая света, я, стесняясь, рассказываю ему, что Нина вынуждена работать, хотя у нас двое маленьких детей – шестилетняя Лена и пятилетний Стефан. Как всегда, Пинкус с его безошибочным чутьем мгновенно оценил серьезность проблемы. Он с трудом приподнял голову с подушки и с полузакрытыми глазами сказал: «Ты сделал свой выбор, Йоселе. Ты женился на девушке, которая добилась того, что стала врачом. Чего же ты хочешь теперь – чтобы она мыла твои кастрюли?» Мы оба молчим – Пинкус потому, что устал и ему нечего больше добавить, я – потому, что осознал смысл его слов.
В комнату зашла постоянно теперь несчастная и печальная Сара – взглянуть на своего Пинкуса, которому она ничем уже не может помочь. Мне повезло, что она не зашла раньше, и я успел задать этот важный для меня вопрос, а Пинкус успел на него ответить.
