Мы больше не говорим на эту тему. Мне хватило того, что я услышал – и услышал именно от него. Много лет позже Нина скажет мне, что ее жизнь стала заметно легче после моего возвращения из Торонто – и моя тоже.
Но сейчас, когда я возвращаюсь в Швецию после моего последнего посещения Пинкуса и Сары в Ченстохове, я еще ничего не знаю о том, как в дальнейшем сложится моя судьба.
Вскоре после возвращения в Швецию, в конце лета 1948 года, истек срок моего вида на жительство в Швеции. Нина, Хеленка и Алекс получили извещения, что их вид на жительство продлен – я не получил вообще ничего. Через несколько недель я сам пошел в полицию, где женщина-полицейский вежливо сообщила, что у них нет никаких инструкций от иммиграционного ведомства. Она даже попыталась успокоить меня – такие задержки бывают, я не должен волноваться. Что ж, надо ждать, я еще не понимаю тогда, какие тяжелые психические последствия имеет длительное пребывание в неизвестности – постоянное чувство неуверенности, грызущего беспокойства, что бы ты ни делал, все время присутствует одна мысль – что будет со мной завтра? Где-то, я даже точно не знаю где, где-то в бесконечных коридорах иммиграционной службы кочуют из кабинета в кабинет таинственные бумаги, определяющие, обладаю ли я всеми необходимыми качествами, чтобы иметь право остаться в Швеции и продолжать учиться. Продолжать жить.
Весенний семестр 1949 года – пятый и последний семестр перед кандидатским экзаменом. Я добросовестно посещал все лекции и семинары, получил все зачеты, но пока сдал всего лишь один предмет. Только в конце четвертого семестра, на Рождество 1948 года, я понимаю, что пора взяться за дело. Речь идет том, чтобы параллельно с новыми курсами разделаться с задолженностями по всем предметам, входящим в предстоящий экзамен – и, похоже, мне это удается.
У Нины меньше долгов, и она сейчас готовится к экзамену по анатомии. Анатомия – самый большой, самый трудный и самый скучный предмет из тех, что нам надо сдать. Зубрить анатомию – примерно то же самое, что учить наизусть четыре толстенных тома стокгольмского телефонного справочника. Нина, с ее ясным и практичным умом, просто ненавидит анатомию, ей кажется совершенно ненужным для будущего врача помнить наизусть все мельчайшие кости, мельчайшие мускулы – с указанием места, откуда они берут начало и куда прикрепляются, каждый кровеносный сосуд, щель, анастомоз, нерв, все ядра и цистерны головного и спинного мозга. Нина расспрашивает всех своих знакомых врачей, и они заверяют ее, что забыли все это самое большее через месяц после экзамена – и ничего, прекрасно работают. Кроме того, кому есть дело до какой-нибудь крошечной мышцы на безымянном пальце левой руки? Разве что хирургу, посвятившему себя болезням безымянных пальцев… Ее красноречие находит все новые и новые нелепые детали, ее просто невозможно остановить, она не прекращает жаловаться, хотя давно уже поняла, что все это придется выучить – все эти косточки, мышцы, связки, сосудики и нервики, ядра и ядрышки. Она просит меня заниматься вместе – одна она просто не выдерживает. Я, конечно, соглашаюсь, даже не подозревая, что это начало моей счастливой и долгой жизни с самой прекрасной и необычной женщиной в мире.
Требования чрезвычайно высоки. Нужно потратить массу времени, чтобы выучить три толстых тома Раубера Копша и два прекрасно написанных, но еще более толстых тома топографической анатомии Корнинга. Время идет быстро, и мы вынуждены зубрить – вначале дни, а потом и ночи напролет, чтобы успеть все выучить. И вскоре происходит неизбежное.
Нина снимает комнату вместе с Хеленкой, у меня – отдельное жилье, поэтому мы занимаемся в моей комнате. Госпожа Бьоркман знает, что Нина все время проводит у меня, но не возражает – похоже, ей нравится Нина, так же, впрочем, как и всем. Мне даже нравится учить анатомию – главным образом потому, что Нина все время рядом: от нее исходит такое приятное, спокойное тепло. Нина, кажется, смирилась со своей участью, она все реже произносит свои обвинительные монологи и добросовестно зубрит все, как ей кажется, ненужные подробности более чем замысловатой анатомии человека.
Поздний вечер. Нине наскучила зубрежка. Она плюхается прямо на темно-зеленое покрывало, которым укрыта моя кровать. Я продолжаю пытаться разработать схему, которая облегчила бы нашим иссушенным мозгам запоминание бесчисленных латинских терминов. Я тоже безумно утомлен, пытаюсь подремать, положив голову на руки. Надо бы поспать. Но в моей комнате только одна кровать, и на ней уже спит, или мне только кажется, что спит, Нина, повернувшись к стене. Я осторожно ложусь на ту же постель, спиной к Нине – и мгновенно засыпаю.
Я не знаю, когда это произошло, но, когда я просыпаюсь, Нина лежит у меня за спиной, уткнувшись в нее лицом, она такая мягкая и теплая, что я не шевелюсь, чтобы не разбудить ее и не нарушить очарование этой минуты.
