Я думаю: как жутко должно быть одинокому еврею там, вне гетто. Мальчик, ему не больше двенадцати, смотрит на тебя и вдруг начинает кричать: «Жид!». Их быстро набирается несколько человек, пока немецкий, или, что чаще, польский полицейский не останавливает тебя и не требует показать документы, которые обычно не в порядке. Немец может пристрелить тебя прямо на улице, поляк отводит в полицейский участок. Что происходит с этими мальчишками? Почему они это делают? Они даже не получают за это вознаграждения. Хотят показать себя? Или это просто легкомыслие, развлечение от нечего делать? Или, может быть, ненависть? Интересно, думают ли они о том, какую цену мы платим, когда они преследуют нас? Парализующий страх одинокой, беззащитной дичи, страх неминуемой гибели. Нет, эти мальчики прекрасно знают, что происходит с теми, на кого они указали, обнаруженного еврея убивают, как правило, в тот же день. Неужели они нас так ненавидят?
Я прекрасно понимаю, что безопасность в гетто обманчива, но ни за что на свете я не хотел бы его покинуть. Здесь я, по крайней мере, не одинок, здесь, что бы ни случилось, я могу остаться самим собой – Юрек Эйнхорн, шестнадцати лет, сын Пинкуса и Сары, еврей. Кроме того, во мне еще жива совершенно ни на чем не основанная вера в то, что мой могучий отец сумеет преодолеть все. Все это каким-то образом создает ощущение защищенности, и я все время думаю о том, что будет, когда война кончится, как нам объявят: все, война окончена, вы свободны, – и что мы будем делать, когда все это будет позади? Здоровый человек не может жить в постоянном страхе – а я думаю, что еврей, оказавшийся «по ту сторону», должен чувствовать постоянный страх, у него нет прав там находиться. Здесь, в гетто, мы, по крайней мере, имеем право жить – пока. Как же мы могли не ценить ту свободу, которая была у нас, – подумать только, мы могли ехать, куда хотели, свободно передвигаться. Какое чудо – иметь возможность выбрать любую улицу и идти по ней куда угодно!
Но есть евреи, которые постоянно покидают гетто, возвращаются и опять уходят. Кто-то пытается ночью или ранним утром перелезть ограду с риском быть подстреленным и остаться висеть на колючей проволоке, или быть схваченным безжалостным «голубым» польским полицейским, или попасться на глаза «шмальцовнику», который поджидает свою жертву по ту сторону ограды. Другие, чтобы перейти границу, пользуются нашим домом по Аллее 14.
Ходят слухи, что в лагере под городком Хелмно немцы используют выхлопные газы машин и тракторов, чтобы уничтожать чуть ли не по нескольку тысяч евреев в сутки. Неужели это может быть правдой? Как это, наверное, жутко – быть запертым вместе с другими в тесной каморке, понимать, что ядовитый газ медленно заполняет помещение, медленно задыхаться, видеть, как другие умирают и ждать, что вот-вот и ты потеряешь сознание – как долго человек может задерживать дыхание? Подросток с живой фантазией успевает много чего передумать, прежде чем ему удается избавиться от этой мысли – но в подсознании она все равно остается.
Впрочем, не так уж много людей в гетто верят этим слухам – но кто-то все же верит. В результате подпольное движение в гетто, о котором поначалу все говорят с иронией, набирает силу. Я понял, что это не пустяки, только когда мы переехали в наш дом по Аллее 14.
Они называют себя Боевой Еврейской Организацией, сокращенно БЕО, но в гетто их зовут партизанами. Говорят, что в организации триста человек, что штаб у них на улице Надречной 66, в южной части гетто. Ходят также слухи, что такие группы есть в каждом гетто по всей Польше, что у них контакты с польским сопротивлением, с Лондоном и еврейскими организациями в других странах. Наши, ченстоховские, называют себя «Боевой группой 66», они используют наш дом, чтобы перебрасывать связных. Это именно они, связные, решаются покидать гетто и возвращаться.
Юноши и девушки, появляющиеся в нашей квартире, всего лишь на несколько лет старше меня, но они выглядят уже совершенно зрелыми, они уверены в себе, устремлены к цели и мужественны. Иногда они ночуют у кого-то в нашем доме, но мы не рассказываем друг другу, у кого и когда. Мы доверяем друг другу, но все же лучше не рассказывать. Никто не знает, что будет завтра – может быть, кто-то из нас попадет в гестапо на Аллее Костюшки, а у них есть способы заставить заговорить даже самых сильных.
Связные рассказывают о том, что происходит за пределами гетто, но никогда не касаются деятельности и контактов их организации. Мы обсуждаем между собой услышанное, эти связные БЕО знают гораздо больше, чем поляки, которых евреи встречают на принудработах. Рассказы связных звучат довольно мрачно, особой надежды не внушают – но они говорят правду.
