Анисфельт был известным математиком и педагогом, мудрым и дальновидным человеком. Он любил своих учеников и прекрасно разбирался в человеческой психологии. Первым делом он создал рабочую группу, куда, помимо его самого, вошли два наиболее уважаемых учителя из Еврейской гимназии и гимназии Аксера, они долго совещаются при отборе кандидатов. Рабочая группа, иногда вместе с Копински и Курляндом, провела собеседования с претендентами. Я не знаю, какие они задавали вопросы и какими критериями руководствовались – но выбор был сделан отменный: еврейская полиция в гетто по-настоящему защищала его обитателей. Они не позволяли себе падать духом, что бы ни случилось – и мы, глядя на них, тоже не впадали в отчаяние. Но все они погибнут, никого из этих прекрасных мальчиков, многие из которых учились в нашей школе в старших классах, не выживет. Никто – за исключением двоих, которые очень быстро уволились из полиции. Они сняли свои фуражки и спаслись, один из них бежал из гетто и скрывался на «арийской» стороне.
У еврейской полиции три начальника. После того как первый начальник был смещен Дегенхардтом, шефом стал Парасоль, бывший унтер-офицер в польской армии, у него на фуражке две звездочки. Его ближайшие помощники – тоже бывший офицер Ауэрбах и еще один юрист, у них по одной звездочке. Все прочие не имеют никаких знаков отличия.
Большинство евреев подчиняется распоряжению и переезжает в переполненное гетто, но несколько человек решают рискнуть и остаются в городе. Они добывают фальшивые документы, из которых видно, что они не евреи. Многие говорят, что неплохо было бы так сделать, но очень немногие решаются.
Через два с лишним месяца, утром 23 августа 1941 года, еврейское гетто без предупреждения становится закрытым – мы отрезаны от города, от генерал-губернаторства, от всего мира. Согласно подсчетам жилищной комиссии, на очень небольшой площади зарегистрировано свыше сорока восьми тысяч человек, теснота страшная. На самом деле нас еще больше, никто точно не знает точно, сколько, иногда называют цифру в пятьдесят шесть тысяч. Нам, живущим на Аллее 14, немного легче.
Аллея – широкая парадная улица города. Дома выстроены по обе стороны, между ними – три дорожки для прогулок, разделенные двумя автомобильными полосами, каждая с односторонним движением. На самой широкой прогулочной аллее, в середине, посажены небольшие газоны, в середине каждого газона – дерево. Улица, собственно говоря, называется Аллея Наисвятейшей Марии Богоматери, это название иногда сокращают – НМБ, но чаще всего зовут просто Аллея – все понимают, что имеется в виду. Улицы в Ченстохове – это улицы, те, которые пошире – аллеи, но главная улица, гордость горожан, называется просто – Аллея. Все другие имеют название – Аллея Свободы, где мы жили раньше, или, к примеру, Аллея Костюшко – там стоит жуткий дом Гестапо. Наша аллея – просто Аллея, она идет от Новой площади к монастырю, который расположен на холме и доминирует над всей центральной частью города. До железнодорожного моста улица называется Первая аллея. После моста это уже Вторая аллея, она идет до большой, покрытой травой лужайки перед магистратом и продолжается дальше уже как Третья аллея. Дома на Первой аллее старые и не очень большие, от силы четыре этажа, но все в очень хорошем состоянии. И деревья на Первой аллее самые красивые, большие, тенистые деревья.
Дом 14 стоит в конце Первой аллеи, около железнодорожного моста, на углу улицы Вильсона, составляющей западную границу гетто. Это большой, красивый, оштукатуренный трехэтажный белый дом с двумя мезонинами. Со стороны улицы он украшен колоннами, обрамляющими низкие окна в мезонинах. На углу крыши – изящная круглая башенка. Это пограничный дом гетто. Мы живем на втором этаже. Окна в гостиной расположены в эркере, из которого с одной стороны видно все происходящее на Первой аллее, а с другой – большая часть Второй Аллеи. И в отдалении – монастырь.
Когда я подошел к окну утром 23 августа, я увидел, что у входа в гетто стоит польский полицейский в синем мундире и представитель еврейской полиции в круглой темно-синей фуражке с красным околышем. Вся наша широкая Аллея перегорожена колючей проволокой. Полиция при необходимости может открыть некое подобие ворот в ограде для проезда машины, но это бывает очень редко – никакие машины не въезжают и не выезжают из гетто. Для пешеходов сделан узкий проход, у которого всегда стоит польский или еврейский полицейский, никто не может войти в гетто и выйти без проверки. У входа вывешено несколько приказов. С «арийской» стороны написано: «Вход строго воспрещен – опасность эпидемий»; с еврейской: «Евреи, покидающие гетто без разрешения, будут расстреляны, неевреи, проникшие на территорию гетто, осуждаются к тюремному заключению». Очень скоро немцы докажут, что, когда они пишут «расстрел», они имеют в виду расстрел.
