Каждое утро большие группы евреев увозят на принудительные работы вне гетто. Они должны рано утром явиться на указанное место. Начинается с переклички, еврейскиие полицейские проверяют, все ли на месте. Иногда при этом присутствует и немецкий полицейский. Затем рабочих под строгой охраной выводят за ворота гетто. Они уезжают рано утром и возвращаются поздно вечером. Работа тяжелая, но в то же время это какая-то отдушина. Они встречаются с польскими рабочими, узнают новости. У них есть возможность прихватить с собой какие-то вещи – свои или тех, кто попросит. На продажу. Они привозят с собой продукты. В остальном ни один еврей не покидает гетто и никто не приходит, только немцы имеют на это право, но они им не пользуются, только лейпцигская полиция шныряет взад и вперед. Иногда какой-нибудь немец с места принудительных работ является в Еврейский совет, чтобы что-то там утрясти. Иногда приезжают с какими-то делами гестаповцы. Гестапо – всегда плохой признак.
Во всем прочем – самоуправление, все решения принимает Еврейский совет со своей полицией и служащими в различных комиссиях.
В доме по Аллее 14 живут пятнадцать семей лучших в Ченстохове мастеров. Два сапожника, один из них шьет замечательные сапоги, его зовут Дорфсганг, другой, Шидловский, специализируется на обычной обуви. Госпожа Парасоль, жена начальника полиции, шьет нижнее белье и пижамы. Один плотник, три дамских портных – из них самый известный Катц, он живет под нами. Есть еще шляпный мастер, мастерица по корсетам – мадам Франк, так что господин Франк по-прежнему живет с нами в одном доме. Два военных портных, их зовут Баум и Грин, и мужской портной Пинкус Эйнхорн, мой отец, а с ним Сара, Роман и я.
Когда в гетто беспокойно, отцовские помощники остаются у нас ночевать. Считается, что здесь безопаснее. В гетто наш дом называют на идиш «Das Wajse Hojs» – «белый дом», или просто «Czternastka» – четырнадцатый. Дом наш играет все большую роль для связи с «арийской» стороной.
Мы начинаем постепенно понимать, что в действительности все гораздо хуже, чем мы могли вообразить. Осознаем наконец, как методично немцы берут нас в кольцо. Сначала регистрация – чтобы получить рабочий паспорт, который, как мы надеялись, обеспечит нам относительную безопасность. Затем бело-голубые нарукавные повязки – чтобы отличать нас, тоже вроде бы ничего страшного, надо только их носить. Потом нас заталкивают в гетто, тесно, конечно, но прожить можно. Потом сооружаются ворота с колючей проволокой, и мы отрезаны от всего мира. Все продумано и спланировано, мы начинаем догадываться, как работает эта система.
Франк, Пинкус и Катц обсуждают, что может случиться дальше, я сижу и слушаю. Франк говорит, что сверх того, что уже есть, вряд ли что может произойти, не могут же они перестрелять нас всех, нас все же 50 000 только в нашем гетто и больше трех миллионов во всей Польше. Катц возмущается, что Франку даже приходят в голову такие мысли, мир этого не позволит, считает он. Пинкус согласен, но…
– Жизнь может превзойти любой кошмар, может произойти все, что угодно, – задумчиво говорит он.
Все больше и больше обитателей гетто осознают, что мы в ловушке, предполагают худшее, но у нас нет альтернативы. Нам некуда деваться. Там, за пределами гетто, так же опасно, мало кто хочет помогать нам, и мы это понимаем: за укрывательство еврея – расстрел. Почти все те, кто уходит из гетто и пытается спастись «там», возвращаются назад, подавленные и запуганные, но вернуться удается не всем. За пределами гетто полно профессиональных доносчиков – поляков, специализирующихся на распознавании евреев. Они стоят у выхода из гетто, наблюдают за принудработами или просто ходят по улицам. Если они заподозрят в каком-то из прохожих еврея, они незаметно следуют за ним и обнаруживают место, где он прячется. Они вымогают у бедняги все, что у него есть, и затем сообщают немцам. Каждый szmalcovnik – доносчик – получает за обнаруженный тайник два килограмма сахара. О том, что перед тем как донести, они уже забрали все, что было у их жертвы, полиции они не сообщают. Те, кто работает за пределами гетто, рассказывают, что охотой на евреев занимаются и мальчишки. Они бегут за одиноким евреем и кричат по-польски: «Zyd, zyd!» или по-немецки – «Jude, Jude!», чтобы и немцы поняли. Человека задерживают и увозят – или отпускают, если мальчишки ошиблись и он оказался не евреем. Но чаще всего они правы.
