По другой версии в Греции убили оберлейтенанта Юбершеера. Дегенхардт, согласно второму варианту, разыгрывал сумасшедшего по указаниям какого-то профессора-психиатра, и от него же получил заключение, что он невменяем, и по этой причине не может поэтому предстать перед судом за свои преступления. Его поместили под наблюдение в закрытое учреждение, где он и умер через много лет. Его друг, психиатр, впоследствии был разоблачен как ярый нацист, военный преступник, занимавшийся экспериментами на людях в немецких концлагерях. Его судили и приговорили, но суд над Дегенхардтом не возобновлялся.
Через четыре дня после гибели Бернарда Курлянда и через месяц после нашего прибытия в Хасаг-Пельцери мне исполняется восемнадцать лет. Мне очень одиноко, я тоскую по Саре и Пинкусу и беспокоюсь о них. Мы не имеем никакой связи, остается только верить и надеяться, что они по-прежнему в мастерской фрау Мосевич.
Мне очень трудно вставать каждое утро в начале шестого, хочется хотя бы еще минуточку полежать под одеялом, я частенько засыпаю снова и не успеваю перед перекличкой выстоять длинную очередь к умывальнику. Довольно унизительно, когда мои соседи по нарам ядовито замечают, что, конечно, иной раз можно и пропустить утреннее умывание, но не стоит это делать каждый день. Игнаш Катц подтверждает – «по запаху ясно, что ты не мылся». Эта оскорбительная критика тем не менее возымела действие – каждое утро я заставляю себя подняться самое позднее за час до переклички и стою одним из первых в очереди к умывальнику. Небольшое удовольствие – умываться ледяной водой в предрассветном холоде и полутьме, с куском выданного нам коричневого, почти не пенящегося мыла, а потом вытираться тонкой тряпкой, еще не просохшей со вчерашнего дня. Но я чувствую себя лучше, я даже немного горжусь, что у меня такая сильная воля, что я могу преодолеть себя – и в дальнейшем стараюсь тщательно мыться каждое утро.
Идет вторая неделя ночной смены. Вначале мне было трудно привыкнуть работать по ночам и спать днем, но преимущество ночной смены заключается в том, что пока еще не стемнело, у меня есть пара свободных часов. В пять часов я сижу на деревянном ящике у входа в барак, греюсь в косых лучах солнца и, по-видимому, выгляжу довольно жалко.
В самом начале я приметил Хеленку Майтлис – перед войной она жила в том же доме на Соборной улице, где Бела и Игнаш Энцель. Она получила образование медсестры и работает в лагерном медпункте. Хеленка – темноволосая, красивая и образованная женщина лет тридцати, все еще полненькая, несмотря на полуголодное существование в лагере. Она очень привлекательна: светлая кожа и совершенно черные волосы. Хеленка всегда носит черную, уже довольно потрепанную сестринскую форму, но сейчас, когда я замечаю ее, на ней нет обычной белой косынки. Она стоит неподалеку и смотрит на меня, потом медленно подходит и спрашивает, помню ли я ее и может ли она присесть рядом.
Я приятно удивлен, освобождаю ей место. Она садится рядом со мной, приветливо ерошит мне волосы и обнимает за плечи. Какой-то момент мы просто сидим на ящике, потом она спрашивает: «Тебе одиноко, Юрек? – она называет меня уменьшительным именем, так звали меня родители, родственники и друзья, но ни один человек в лагере так меня не называл, – скучаешь по родителям?» И она добавляет своим глубоким спокойным голосом: «Что ж, это естественно. Могу ли я тебе чем-нибудь помочь?»
Я очень признателен и взволнован: такая женщина, как Хеленка Майтлис, заинтересовалась мной! Я вспоминаю, что произошло между мной и Рози… мне немножко стыдно, потому что Хеленка вновь пробудила мои совершенно нереальные мальчишеские фантазии. У Хеленки совсем другие взгляды, к тому же в лагере просто нет места для личной жизни. В течение последующих недель она несколько раз находит меня, она всегда добра, участлива и доступна, она относится ко мне с настоящей дружеской теплотой, но конечно же без всяких иных намерений – все это мои выдумки.
То, что я заставил себя умываться по утрам, и регулярное чтение учебников привели к тому, что отношение ко мне изменилось и в бараке, и на работе. К тому же мной интересуется красивая Хеленка Майтлис, а может быть, мне это просто кажется, когда она приближается с улыбкой на полных губах – как бы то ни было, я чувствую себя увереннее, мне легче приспособиться к жизни в лагере. Осенью 1943 года Хеленка перестала так часто приходить ко мне, но я все равно о ней думаю, о ее мягкой женственности, дружелюбии и заинтересованности, о том, как она красива – и мне тепло от этих мыслей, я знаю, что всегда могу ее разыскать, если это будет необходимо.
