Мы постоянно голодны, даже сразу после еды, но большинство держится как-то на супе, хлебе и кофе из цикория. Но некоторым приходится плохо. Их в лагере называют «Muzelmaner» – доходяги. Это люди, которые из-за истощения больше не выдерживают. Они покоряются судьбе, не моются, ходят в рванье. Мы знаем, что доходягам недолго осталось. Кстати, слово «Muzelmaner» происходит от родственного слова на идиш «a miser man»,
Как-то в ночную смену я встретил моего школьного товарища – он учился в одном классе со мной, Митека Яржомбека. Он стоял в рваной одежде с кружкой кофе в одной руке и куском хлеба в другой. Я узнал его, хотя он очень изменился – доходяга. Я попытался с ним заговорить, спросил, могу ли я чем-то ему помочь, но он выглядел отсутствующим, глаза его плавали, я видел, что он узнал меня, что он безуспешно пытается сосредоточиться, но не может. Потом он оставил эти попытки и побрел к своему рабочему месту – может быть, в последний раз. После этой встречи жить ему оставалось совсем немного – когда-то краснощекому, вечно улыбающемуся Митеку.
В Хасаг-Пельцери есть и вольнонаемные польские рабочие. Они не заключенные, как мы, им прилично платят, хотя они выполняют ту же работу, что и мы. Но с их помощью можно раздобыть кое-какие продукты. У некоторых заключенных есть кое-какие заначки – кто-то откладывал на худшие времена, кто-то наловчился делать пользующиеся спросом мелочи, которые можно поменять на еду.
В лагере процветает коммерция. Поляки охотно принимают заказы, правда, требуют предварительной оплаты, самое позднее за день. Пленники покупают главным образом хлеб, полкило стоит восемьдесят злотых – неплохой заработок, если учесть, что на рынке полкило стоит двенадцать злотых. Бернард Курлянд сообщил об этой торговле начальнику охраны Клемму и директору Люту и ему удалось уговорить их открыть в лагере лавку, где полкило хлеба, к тому же более свежего, чем у поляков, стоит двадцать четыре злотых. Никто не спрашивает, откуда заключенные берут деньги. К сожалению, лавка просуществовала всего несколько недель.
Двадцатого июля 1943 года около девять утра в кухне хозяйственного отделения одна их заключенных – Цезя Борковска – раздает наш обычный завтрак. Она рассказывает, что Дегенхардт и несколько немецких полицейских требовали пропуск в лагерь, но были остановлены охранником и отосланы в «Колонию» – так мы называем место неподалеку от лагеря, где живут работающие на фабрике немцы. Там же находится контора администрации. Я хорошо знаю Цезю, она на пару лет старше меня. Пока мы пьем кофейный суррогат, она рассказывает, что Дегенхардт и его помощники были якобы очень недовольны, что им пришлось ждать Люта в конторе.
Для еврея из ченстоховского гетто появление лейпцигской полиции не сулит ничего хорошего – у нас есть горький опыт общения, от них ничего хорошего ждать не приходится. То, что они приехали в Хасаг – плохой признак. Но в ближайшие часы ничего не происходит, и я понемногу забываю то, что рассказала Цезя.
Только после двенадцати, как раз тогда, когда должна начаться раздача супа, всех заключенных вместо этого выстраивают на перекличку. Охранники будят тех, кто работал в ночной смене, дневную смену забирают с рабочих мест.
Все утро шел дождь, под ногами мокро, и небо по-прежнему затянуто низкими облаками. Довольно светло, но над большой площадкой у рекалибровочного отделения, где нас выстроили, зажигаются мощные прожектора. Но это не лейпцигские – на этот раз Селекцию будут проводить наши мастера.
По слухам, немцы просто не поняли друг друга. Дегенхардт заранее известил начальника охраны Клемма, что они получили приказ забрать из лагеря 500 заключенных, а также оставшуюся полицию с семьями. Он считал, что этого достаточно и ничего не сообщил Люту. Когда полиция приехала, Лют, рассвирепев, вообще не пустил их на территорию фабрики и категорически отказался отдать пятьсот человек – он не считает, что на фабрике работает такое количество лишних рабочих. Как-то удалось согласиться на цифре 300, причем наш мастер рассказал нам, что он получил приказ отобрать их лично.
Капитану Дегенхардту и его команде разрешили пройти только в барак, где жили еврейские полицейские с семьями. Вечером у нас рассказывают, что Дегенхардт произнес перед ними речь. Он долго говорил о недостаточной лояльности наших полицейских и в конце концов их всех увели. Двадцать восемь человек с женами и детьми, всего шестьдесят – кроме тех трехсот, главным образом безнадежных доходяг, которых отобрал наш мастер. Наши последние полицейские были расстреляны вместе с семьями на еврейском кладбище. Это была последняя братская могила для тех ченстоховских евреев, тех, кто был убит на месте и избежал долгого и мучительного пути в лагерь уничтожения поблизости от деревни Треблинка.
