В мою память глубоко врезались детали жизни в лагере – я помню барак, где я спал, ежедневный распорядок, зависящий от того, работаешь ты в дневную смену или ночную, переклички, сортиры на улице с длинным рядом очков, отделенных друг от друга низкой перегородкой, я помню какие-то отдельные события. Я мог бы поделиться этой памятью с людьми искусства. Но как бы ни был одарен рассказчик, актер или кинорежиссер, мне кажется это невозможным. Невозможно объяснить тому, кто там не был, что чувствовал заключенный в небольшом немецком лагере, когда войне уже приходил конец.
Это тяжкая, почти невыносимая жизнь. Я постоянно голоден, в подсознании все время гнездится мысль, что мне вынесен не подлежащий обжалованию смертный приговор.
Но даже несмотря на все это, жизнь в лагере – не только сплошные кошмары. Более или менее здоровый, особенно молодой, человек, обладает способностью выискивать моменты радости, даже счастья – хотя это и трудно себе представить. У человека появляются друзья, он влюбляется, чувствует желание, он ловит взгляд своей возлюбленной, старается перекинуться с ней парой слов, дотронуться до нее, гадает, как она к нему относится. Я радуюсь, когда мне достается половник со дна котла, когда на улице стоит мороз, а суп горячий – или когда по воскресеньям выдают особенно щедрую добавку. В цехах создаются спортивные команды, я болею за своих. Братья Шаутины, оба прекрасные музыканты, как-то вечером устраивают концерт. Меня переполняет радость, когда после многих долгих недель тревоги и неизвестности я получаю посылку от отца – и позже, когда наслаждаюсь свежим белым хлебом.
Опыт, приобретенный в немецком концлагере – страшный опыт, люди стали за это время иными. Кто-то стал хуже, но многие в каком-то смысле стали лучше. То, как человек реагирует на обстоятельства, зависит от многих факторов.
Один из них – лагерный голод, настолько беспощадный, что ломает чуть ли не всех. Другой важный фактор – способность каждого человека как личности примириться со своим положением и приспособиться к нему. И, конечно, целый ряд других обстоятельств. Как важно, например, отношение заключенных друг к другу! Как повели себя заключенные, на которых возложили какую-то ответственность и дали тем самым определенную власть – стали ли они прислуживать немцам или продолжали держаться своих, сохраняя чувство дружбы и доверия между пленниками. Это огромная разница – чувствует ли человек себя одиноким и подозревает всех вокруг, или он связан с другими узами общей судьбы и взаимного доверия. И он знает, что у всех нас общий враг – немцы, и у всех общая цель – выжить.
Думаю, главная предпосылка выживания – сохранить надежду. Наверное, это звучит странно по отношению к еврею в немецком концлагере зимой 1943-1944 года. Очень помогает, если тебе удалось создать миф о том, что кто-то тебя защищает – и поверить в него. В моем случае это Пинкус, для других, правда, очень немногих – это Бог, потому что большинство людей, до войны глубоко религиозных, теперь отрицают возможность существования доброго Бога, допустившего все то, что с нами произошло.
Если Бог не добр или просто-напросто бессилен защитить нас от немцев – не так-то много найдется охотников верить в такого Бога.
Я знаю: мое восприятие мира, мои мнения и оценки на всю жизнь окрашены впечатлениями этих страшных шести лет, пришедшихся как раз на период моего формирования. Мне представляется, что благодаря этому опыту я стал не таким легкомысленным, более вдумчивым – и в каком-то отношении, наверное, стал лучше.
Мы надежно отрезаны от внешнего мира, я уже даже не могу представить себе жизнь за воротами лагеря и фабрики, мы не знаем, что происходит на фронте – я, правда, понимаю, что война идет к концу, значит, надежда еще есть. Впрочем, положение на фронте для нас – далекая абстракция, каждый узник должен решить главную проблему: как пережить день и неделю.
Мы живем, как в непрерывно вращающемся беличьем колесе, все наши силы уходят на то, чтобы выстоять. Подъем на рассвете, успеть умыться до переклички, работа от семи до семи с перерывами на завтрак и обед, которых ждешь не дождешься, вечерняя перекличка на фабрике, несладкий кофейный суррогат с ломтем черного хлеба вечером и наконец те в лучшем случае два часа, пока не погаснут три голых лампочки в бараке.
Наступили сильные морозы. Единственная печка в нашем бараке не греет, по ночам невыносимо холодно. В начале февраля, когда мы особенно страдаем от холода, старому Катцу и моему отцу – оба они по-прежнему в мастерской Мосевич – удается передать нам с Игнашем посылку. Как-то вечером нас вызывают в контору, где Зильберзак вручает нам пару теплых одеял. Зильберзак говорит, что одеяла поступили с обычными поставками предметов первой необходимости, но там было написано, что они из мастерской фрау Мосевич и предназначены для нас – это все, что он знает.
