Кашкин снял пиджак, бросил его на свою кровать в углу, ослабил галстук, скрученный трубочкой и, сунув сигарету в рот, склонился к лампе прикуривать. Рубашка на нем была жеваная.
— Не курите в комнате! — одернул его Фелицын. — Нам же спать здесь!
Кашкин смущенно затушил горящий конец сигареты пальцами, подул на них и сунул окурок в нагрудный карман рубашки.
Фелицын цыкнул зубом, встал, вышел в коридор. На барьере перед дежурной горела еще одна керосиновая лампа. Женщина что-то писала в толстой амбарной книге. В свете лампы она походила на переписчицу древних актов.
— Есть надежда? — спросил Фелицын.
— Звонила. На линии что-то произошло. Сгорело, видать, что-то. Может, до утра, — сказала та и вновь принялась писать.
Фелицын вернулся в комнату. Остановился перед окном. Виднелся угол избы и автобус. От снега на улице было светлее, чем в помещении.
— Вы ложись на кровать, — услышал он голос Зинэтулы. — Не надо психовать. Футбол можно смотреть, а можно не смотреть.
— Как можно не смотреть, когда судьба клуба решается! — сказал с чувством Фелицын, не сдержавшись.
Кашкин шевельнулся за столом и, не отводя блестящих глаз от лампы, тихо произнес:
— Одни бегают, другие смотрят, третьи спят. А все находятся в равных условиях, — умрем и ничего не останется…
Фелицын вновь цыкнул зубом, и мелкая дрожь забила его от волнения, пальцы похолодели, кожа сделалась гусиной.
— К чему это вы говорите?! — раздраженно крикнул он. — Это всем известно… Дайте чего-нибудь новенького! — Фелицын последовал совету Зинэтулы и лег на кровать.
— Новенького? — усмехнулся Кашкин. — Что ж может быть новее того, что мы сидим в какой-то дыре с керосиновой лампой! Все новое — в нас самих, в наших душах. Остальное — все старое, друг мой!
В этом "друг мой" Фелицын услышал некую снисходительность.
— Вы лучше скажите: почему света нет? — спросил Фелицын.
— Сами знаете. Может быть, блокировка слабая, может быть, "ноль" на каком-нибудь столбе потерялся… Мало ли!
— А я привык к темноте, — сказал Зинэтула мягким голосом и шевельнулся на кровати. — В темноте стоишь и думаешь. Давно я рота охраны служил. Стою на вышке — далеко степь смотришь. Зимой в тулупе стою, в валенках стою. Воротник поднимаю, стою. Карабин в угол ставлю, стою. Долго держать карабин тяжело. Два часа на вышке стою. Потом иду караулка. Два часа спать. Два часа бодро. И опять на вышку. На вышке стоишь, думаешь, а сам как будто дома…
Фелицын слушал и смотрел на желтое пятно на потолке. Кашкин не отводил глаз от лампы.
— Наказание получил за эту думу. Убежал преступник один в мое дежурство. Губвахта меня сажают. Преступника разыскивать. Объявляют в розыск. Прибегает раз женщина в зону. Плачет женщина, слезами прямо умывается. Говорила, у нее преступник на чердаке живет. Пошли наши. Взяли преступника. Я конвоиром попал преступника вести к следователю. Втолкну преступника в комнату, сам за дверью с карабином стою. Слушаю. Следователь кричит. Преступник молчит. Следователь кидай в него табурет. Преступник рассказывает. Говорит нахально преступник. Сам тощий, бородка рыжий, жидкий, глаза вваленные. Нечистый какой-то. Говорит. Следователь кричит, почему ребенка убил, за что ребенка преступник убил?! Тот нахально говорит, как он убивал годовалый ребенка той женщины. Когда женщина шла на работу, он из ребенка шприцем кровь откачивал. Потом пил. Здоровым хотел быть. Ребенок синел. Преступник каждый день откачивал кровь. Через месяц ребенок умирай. Я стою за дверью, и темно в глазах моих сделалось. Ах, думаю, собака твоя мать! Кровосос! Когда выходил преступник в коридор, я не мог смотреть на него. Веду его. На улицу вышли. Я пальцем курок щупай и дуло ему в спину, толкаю. Два шага толкаю, потом курок нажимай. И все! Потом сказал, попытка бегства. Меня не наказывай. Меня в другую часть отправляй. Самолеты охраняй.
Зинэтула замолк и вздохнул.
У Фелицына похолодел нос. Кашкин дрожащим голосом спросил:
— Давно это было?
— Давно. Пятидесятый год. А все из головы не выходит. Какая люди есть негодная! Давил бы собственными руками! — голос Зинэтулы дрогнул.
Наступило молчание. Немного погодя Кашкин поднялся, упала большая тень на стену, где висел эстамп с затопленной колокольней. Кашкин сдавленно закашлялся, согнувшись, взялся за грудь, потом выпрямился и прошелся по комнате. Когда он закрывал лампу, то тень росла и ложилась к самому потолку.
Тишина и шаги Кашкина понемногу успокаивали Фелицына. И полутемная комната, и мутно-серое окно, и двигающаяся по стене тень напоминали почему-то давно ушедшее и, казалось, никогда не бывшее детство со страшными рассказами о черной перчатке, об отрезанной говорящей голове и еще о чем-то таинственном.
Когда Кашкин проходил мимо кровати, до Фелицына доносился запах прокуренного и несвежего белья. Спина удалялась к двери, а потом, в свете лампы, всплывало из потемок лицо с особенно отчетливо видными седыми мохнатыми бровями, резко поблескивающими глазами и тенями на скулах и подбородке.
Кашкин вновь закашлялся, но уже не сдержанно, а громко, натужно.
Откашлявшись, сказал:
