Андрей бесцельно бродил по Ялте. Маршруты повторяли друг друга, начинаясь у городского сада. Он шел мимо каменных будок, афишного стенда и зеркальной витрины магазина, мимо эстрадной «раковины», покрытой полосатым, совсем выгоревшим за лето тентом, — в открытый ресторан. Тут было недорогое пристойное пиво, свежие раки. И малолюдно к эти осенние дни. Обслуживал Андрея всегда один и тот же молодой молчаливый татарин. Вопросов не задавал, объясняться не приходилось, и это тоже радовало Андрея.
Маршрут вырабатывался всегда странный, необычный: мимо Александровского собора, похожего на игрушечно уменьшенный собор Василия Блаженного, мимо дворца эмира Бухарского к четырехэтажному громоздкому пансиону господина Тесленко, ванному заведению Рофе, вдоль по амфитеатру верхних, окраинных уже улочек за город и тем же путем обратно.
Вернувшись в центр, Белопольский какое-то время медленно прохаживался перед гостиницей «Ореанда», а затем шел к трехэтажной гостинице «Петербург». Иногда забредал в обувной магазин Айваза, останавливался перед витринами, на которых нагло красовались корсеты, чулки, белье, дамские зонты — предметы, казавшиеся ему принадлежностью иной, ирреальной жизни.
Сегодня, по обыкновению навестив своего командира, Белопольский застал самого Слащева, как всегда одетого пестро, повидимому в хорошем настроении. Попугай сидел на его левом плече. Увидев Белопольского, птица прошлась по плечу генерала, подняла крылья, как плечи, взъерошилась, повертела головой, пророкотала сипло и грозно: «Рррав-няйсь! Смирра!» — и вдруг выщипнула у себя из груди несколько перьев, крикнув с обидой и болью: «Я-ша! Я-ша!» Слащев улыбнулся уголками губ, остекленевшие голубые глаза его смотрели настороженно, выжидательно. Сказал:
— Вольно. Здравия желаю, Андрей Николаевич.
— Здравия желаю! — вытянувшись по форме, ответил Белопольский. — Какие будут приказания, господин генерал?
— Идем в город — тыловую сволочь усмирять! Бытом господ офицеров, по приказу Врангеля, заниматься!.. Наполеон! Македонский! Как воюет, а? Следите?.. Еще немного — побежит за перешейки. Тогда снова о Слащеве вспомнит, увидите. И опять призовет его Крым защищать! — Он покусал губы, казавшиеся алыми на его мертвенно- бледном лице, и кончил устало: — Идемте, князь. Приглашаю на прогулку.
— Я готов, ваше превосходительство.
— Нет ли сведений о вашей сестре?
— Увы.
— Может, вы желаете навестить родителей? Я прикажу выписать вам документ.
— Благодарю. От деда я имел недавно оказию, а отец... не имею чести знать этого господина.
— Понятно, понятно. Кто бы мог подумать... Впрочем, да... Пойдем. В отель «Россия».
— Как?.. Прошу прошения? — удивился Белопольский.
— Там в ресторане офицеры собираются обычно, — усмехнулся Слащев. — Будет с кем побеседовать. Я собрания люблю, — он ощерился гнилым ртом. — По большевистскому образу-с! У них тоже есть чему поучиться!
Генерал-лейтенант Слащев и капитан Белопольский в сопровождении казака вышли на набережную. Андрей предложил было вызвать наряд от коменданта города — мало ли какие могут быть эксцессы? — но тот отмахнулся: «Я у себя в доме! Чего нам бояться?»
Этот октябрьский день выдался теплее обычного, теплее всех тех дней, с которых начался месяц, и народу на ялтинской набережной было особенно много. Праздношатающаяся публика текла по Александровскому скверу в обоих направлениях. Степенно плыли красные генеральские лампасы; чернели костюмы корниловцев; маячили малиновые тульи дроздовцев; мелькали крахмально-белые косынки сестер милосердия, сопровождающих увечных господ офицеров по выздоровлении (сколько среди них любовниц высокопоставленных чинов!); собольи шубы, котелки и шляпы; дорогие меха, наброшенные на декольтированные плечи прекрасных женщин. Слащева узнавали. Офицеры торопливо становились во фронт, тянули шеи, щелкали каблуками. Штатские норовили свернуть в сторону, остановиться подальше и переждать, опускали глаза долу, приглушали смех и разговоры.
Андрей увидел ненавидящие, испуганные, презрительные, недоброжелательные взгляды. И ни одного сочувствующего, ни одного восхищенного, как когда-то... Да, его командующий, которым он гордился, превратился в конце концов в весьма одиозную фигуру. Этакий общекрымский сумасшедший. Открыв это внезапно, Андрей ужаснулся при мысли о своей роли при нем. Кто он? Зачем тут? Боевой офицер, георгиевский кавалер, дворянин! У него есть руки и ноги, он может ходить в атаки, уничтожать взбунтовавшуюся чернь, которая лишила его всего — родной земли, сестры, состояния, титула — и превратила в неврастеника, в тень другого, страшного всем человека, подчиняющегося третьему, еще более страшному человеку — главнокомандующему, которым вообще неизвестно кто и управляет. И уж наверное не тот, кому он присягал в свое время, не самодержец всея Руси или его какой-нибудь наследник...