Урядник упал, но тут же вскочил, руки по швам, точно резиновый. Лицо его было обалделым от изумления. Из угла рта ниточкой ползла кровь.
— За что, ваше благородие? — выдохнул он испуганно.
— За то, что говно ты, братец, — с удовольствием выговаривая слова, ответил Белопольский. — Доложишь командиру, разжаловал тебя за трусость генерал-лейтенант Слащев. Понял?
— Так точно! — гаркнул разжалованный. — Понял.
— Исполняй... Ну, и пошел вон! — Белопольский повернулся и направился к дому...
Он поднялся на крыльцо, вошел в полутемный коридор и толкнул наугад одну из дверей справа. Было тихо. Показалось, совсем темно. Но, приглядевшись, он заметил желтоватый огонек лампадки в углу, тускло подсвечивающий тяжелое золото икон. У противоположной стены, за круглым столом, покрытым бархатной черной скатертью, он увидел такое, что заставило его изумиться, хотя капитан Белопольский давно уже привык ничему не удивляться.
Воткнутая в серебряный подсвечник оплывшая свеча освещала лица генерала Слащева и сидевшей напротив него пожилой, расплывшейся женщины в «китайском» халате с журавлями и пагодами золотого шитья по черному блестящему шелку.
Женщина была плосколица. Желтое лицо ее, неопрятное, густо покрытое слоем пудры и помады, походило на лицо богдыхана. На квадратном подбородке резко выступало большое родимое пятно и жирная бородавка, из которой торчал густой пучок черных подстриженных волосков. Крашеные черно-седые волосы, небрежно подоткнутые под черный платок с крупными и яркими розами, надвинутый на лоб, падали на тяжелые, опухшие веки с короткими и жесткими ресницами. Женщина гадала Слащеву.
Белопольский, не переставая удивляться, замер на пороге. Генерал, услышав и узнав его шаги, сделал знак: «садись, жди», целиком поглощенный таинственной процедурой. Женщина даже не взглянула в его сторону. Капитан опустился в кресло. Генерал сидел очень прямо, напряженно, выложив на стол обе руки ладонями вверх. Бледное лицо его в свете свечи казалось зеленым, фантастическим, словно у мертвеца. Редкие, зачесанные назад волосы светились, как нимб. Все это напоминало плохую иллюстрацию к средневековому роману.
Белопольский прислушался. Голос у гадалки был басовитый, тягуче-медленный, тоже словно жирный, обволакивающий:
— Слушай меня, слушай, генерал... Не цыганка Соня — сербиянка я. Цыганки врут. Сербиянка правду знает, правду видит, все наперед сказать может... — Женщина склонила голову над руками генерала, подняла его левую ладонь, повела толстым пальцем по складкам: — Вот она, линия жизни... Успехи, успехи, все успехи у тебя, дорогой, быстрый взлет, карьера... Кто мог подумать? Такой молодой, а генерал, все его уважают, все его боятся. Вот она — линия жизни... Глубокая, прямая. Красивая у тебя жизнь, генерал, красивая, но не долгая, много испытаний предстоит тебе перенести, много ты перенес — бои кровавые, много крови пролито, еще много прольется, но не в бою оборвется жизнь твоя, не от пули, не от сабли вражеской, — другая смерть тебя дожидается, скорая смерть, нежданная. А отчего, и мне неясно, понять не могу, не знаю, не понимаю, понять не могу! Молодой ты, красивый, к смерти прямо идешь. Медленно идешь, точно в гору.
— Не пуля, не шашка, говоришь? — усмехнулся Слащев. — Значит, повоюем еще!
— Молчи! — строго оборвала его гадалка.
Она опустила левую руку генерала, подвинула к себе свечу и прикрыла пламя ее блюдечком тонкого фарфора. Густая копоть поползла по донышку, выписывая затейливые рисунки. Отложив блюдце, гадалка долго, не мигая, смотрела на пламя свечи, потом опять заговорила — более тихим и почти совсем невнятным голосом:
— Вижу, вижу... Много огня, и люди бегут от него... Тебя нет... не вижу... Где ты? Нет!.. Море вижу, спокойное море — ровная вода, и кораблей много. Праздник какой, что ли?.. Не понимаю... Ничего не вижу.
Она отвела расширившиеся, полные слез глаза от свечи и, склонив большую голову над блюдцем, спустила платок. Длинные седые космы, соскользнув, закрыли лицо. Воцарилась тишина. Поворачивая закопченное донышко блюдца, гадалка бормотала что-то совсем неразборчивое. Какие-то гортанные звуки и глухой клекот вырывались из ее горла. Потом она замолчала, покачиваясь всем корпусом из стороны в сторону. И неожиданно сказала спокойно:
— Дорога предстоит тебе дальняя — на коне скачешь. Только знаю твердо: вернешься ты скоро, обратно вернешься, генерал, к дому своему. — Гадалка резким и молодым движением головы откинула назад волосы и покрыла голову платком. Плоское лицо ее приняло прежнее, безучастное ко всему выражение. Равнодушно посмотрев в лицо Слащева, она сказала, заканчивая разговор, будто ставя точку: — Плати, как уговорились, золотом. Соня тебе всю правду открыла. Увидишь, сбудется все, генерал.
— Благодарю, мадам. — Слащев снял с мизинца левой руки перстень и, отдав гадалке, сказал изломанным, изменившимся голосом, поднимаясь с трудом: — Следуйте за мной, капитан!