— Твоя прозорливость гениальна, отец. Но две поправки я все же вынужден сделать. Она дочь казачьего полковника, достаточно известного и либерального, чтобы участвовать в управлении Донским Кругом. Его обширное семейство решительно разделилось на два лагеря. Красные и белые оказались в одной семье и за три года борьбы благополучно уничтожили друг друга. Заодно и мужа Кати, ничего не знавшего о нашей междоусобице, удравшего из австрийского плена и добравшегося до Новочеркасска. Он не смог разобраться в ситуации — вот Катерина и осталась одна, без средств к существованию, озлобленная на весь род человеческий.
— И ты решил прийти к ней на помощь?
— Считаешь, это плохо с моей стороны?
— Не понимаю мотивов — воздерживаюсь от оценок. К тому же я не очень верю в твою филантропию.
— А ты поверь! Есть десятки женщин в Севастополе, более молодых, красивых, знатных и богатых, которые за честь бы посчитали поехать со мной за границу, но...
— Но эта ведь ничего не требует, как я слышал. Как раз то, что надо тебе. Согласилась — повез, как кофр.
— Где сомнителен факт, невозможно обвинение. Этому, помнится, ты не раз учил меня.
— Ты прав. Ты — альтруист?
Вернулась Екатерина Мироновна. Профессор встал, склонил голову:
— Прошу, Екатерина Мироновна, простить меня, если что не так сказано: я вас настолько мало знаю, что...
— Ешьте спокойно, господин Шабеко. Ничего вы не сказали. И ничуть не обидели меня. Меня невозможно обидеть.
Шабеко-старший галантно поцеловал ей руку, и ужин возобновился. Некоторое время говорили ни о чем. Внезапно Виталий Николаевич опять вернулся к прежней теме и стал уже совершенно доброжелательно расспрашивать Екатерину Мироновну, выезжала ли она хоть раз за границу, как представляет себе постоянную жизнь там, вдали от всего русского, привычного ей, не зная языка и обычаев страны, в которой придется строить новый дом, семью, быть может.
— А вы-то? Вы, Виталий Николаевич! Вы разве не поедете с нами? — удивленно перебила его она. И тут же поправилась: — С сыном?
Для Шабеко-младшего, он почувствовал, начиналось самое трудное. Теперь, и только теперь он мог уговорить отца, обнаружившего нежданно какое-то участие, какую-то привязанность, пусть и слабую, к женщине, место которой возле себя Леонид так и не установил, нисколько, впрочем, этим не озаботясь.
— Постойте! Постойте, милая Катя! — решительно вмешался он, как всегда в трудные мгновения жизни, мучительно краснея и кося глазами. — Отец еще не в курсе последних событий. Ему неизвестна ситуация, благодаря которой мы с вами обязаны выехать на рассвете, и от него одного будет зависеть, соблаговолит ли он присоединиться к нам или и далее будет испытывать судьбу, дожидаясь общей эвакуации.
— Если так, разрешите мне, Леонид Витальевич, оставить вас?
Шабеко-младший кивнул, и домоправительница удалилась.
— Ну-с, — сказал старший. — Я тебя слушаю. Сколько требуется адвокату для оправдания своих подзащитных идей?
— Я тебе все объясню. Только не перебивай, будь добр... Дело в том, что завтра эвакуируются ценности, принадлежащие Российской империи.
— Не знаю такой империи! — не удержался от того, чтобы не съязвить, Шабеко-старший. — Впрочем, молчу!
— Империи, может, и нет, но сокровища еще имеются, — в тон ему ответил сын. И, тут же погасив улыбку, стал сосредоточен и важен от сознания особого момента. — Итак, буду краток, отец. В Крыму скопились ныне в большом числе не только сенаторы и гофмаршалы, но ценные бумаги, золото, платина, серебро и художественные произведения. Спасти их от большевиков — особая задача и обязанность правительства. Союзники помогают нам в этом благородном деле. Часть сокровищ вывезена при Деникине и надежно охраняется. На рассвете еще один корабль, приняв на борт груз, выйдет в море.
— Куда это в море? — насмешливо сощурился отец. — На необитаемый остров? Чтобы утопить на глубине? Только не играй со мной в прятки, милый! Начал говорить, говори. Терпеть не могу недомолвок!
— Но это государственная тайна, отец!
— О, к государственным тайнам у меня доступа нет! И не надо, и не надо! Увольте! Достаточно того, что ты имеешь к ним отношение.
— Я призван сопровождать ценности. Этим и вызван мой срочный отъезд. Однако ты ошибаешься, отстраняясь от благородной миссии. Впрочем, разреши, я прочту один документ?
— Может быть, после мяса? — взмолился профессор.
— Настал час, когда и тебе придется принимать решение, — теряя терпение, сказал сын с некоей даже угрозой. — Впрочем, выслушай. — Он быстро прошел в соседнюю комнату-кабинет, к бюро, и вернулся, держа в руках какую-то бумагу. И эффектным жестом, как крупно выигравший карточный игрок, кинул ее на стол.
Шабеко-старший ножиком подвинул к себе лист александрийской бумаги, свернутой вчетверо, с хрустом развернул, посадил на нос золоченое пенсне, начал читать. Лицо его менялось. Пренебрежение сменялось удивлением.