Изгнание полностью

«Агентство Министерства финансов во Франции доводит до сведения г. г. клиентов Петроградской ссудной казны, что значительная часть вкладов и закладов была вывезена в Сербию в город Котор, где в настоящее время открыты операции ссудной казны.

Предварительные справки выдаются Агентством (47 rue de Berri) ежедневно от 2 до 4 часов.

В Катарро Петроградской ссудной казной была вывезена часть вкладов до 1914 года включительно и часть серебряных закладов. Бриллиантовые и золотые заклады были вывезены в Москву, и о судьбе их сведений не имеется. Запросы надлежит направлять: Югославия, г. Котор, уполномоченному Министерства финансов А. М. Гензелю».

Приписка:

«Надеются обезопасить себя и узнать, не сохранились ли у кого-либо закладные квитанции, чтобы затем присвоить чужое имущество.

Весьма важно!»

Глава тринадцатая. «КРЫМСКАЯ БУТЫЛКА». (Продолжение)

1

Еще в первых числах октября на вилле «Бельведер» появился сын князя Белопольского — Николай. В нем трудно было узнать того вальяжного господина, который приезжал сюда в начале лета и потом, кажется совсем недавно, уговаривал отца переехать к себе. Николай Вадимович заметно сдал — похудел, обрюзг, кожа на скулах и под подбородком повисла. Он был издерган, нервен, утомлен. Поэтому и выхлопотал для себя (скорее, сам у себя) несколько дней отпуска и поехал, не считаясь с дорожными неудобствами и дискомфортом, которого не выносил. Он решил забрать отца — быть вместе в дни предстоящих тяжелых испытаний. А о том, что они предстоят, и скоро, Николай Вадимович знал точно.

Сын старого князя сдал не только физически. Он ехал на виллу с пустым сердцем и пустой головой, в которой уже не могли рождаться какие-либо достойные мысли. Прошедшие два месяца, надежды на нового правителя и широко провозглашенную им программу либерализации, обернувшуюся криками о «болярине Петре» и военной диктатурой, доконали его: сломили дух, сломили волю. Он теперь не знал, чего и хотел, чего мог требовать, что исповедовать. Никакая карьера его уже не волновала. В минуты слабости он уговаривал себя, что причиной всех перемен, происшедших в нем, явилось таинственное исчезновение, а может, и злонамеренное похищение дочери. Он старался обмануть себя, оправдать. Однако причины были глубже: человек крайне эгоцентричный, он совершенно не занимался детьми, они росли, шли определенным каждому путем под контролем сначала Арины и деда, потом воспитателей, и лишь внезапная болезнь Ксении как-то нарушила этот уклад. Но и здесь все определилось будто само собой: отец, решившись на добровольное изгнание, оставил Петербург, свой круг, однополчан и, забрав внучку, уехал в Крым...

А любил ли он, Николай, своих детей? Он просто не знал их, как обнаружилось это после войны, после революции и во время второй войны, междоусобной. Он не мог понять, например, почему тихий Андрей, бывший студент-горняк, никогда не отличавшийся дворянской спесью и даже водивший дружбу с сыном Арины Иваном, стал монархистом, сподвижником убийцы Слащева? Почему кадровый военный Виктор, прошедший фронт, окопы, бесчестье поражений, стал мягче, уступчивее, терпимее и утратил то, что заложили в него кадетский корпус, юнкерское училище, служба в привилегированном полку — офицерскую непримиримую кастовую спесь и презрение к идеям и людям. А какая у него росла дочь — добрая или злая, честная или лживая, человеколюбивая или нелюдимая? С ним Ксения была всегда немногословна, точно стеной отгораживала себя от него, и то немногое, что он узнавал о ней, были сведения деда. Он, Николай, поэтому и воспринимал их всегда с улыбкой.