— А ты? А твои лидеры и друзья — эти пораженцы и трусы?! Эти Родзянки, Гучковы, Львовы?
— Гучков, как известно, не трус. Он не раз доказывал свою храбрость! И на стороне буров, и на стороне македонцев. И в войне с японцами! Будьте же справедливы, Вадим Николаевич!
— Проболтали государство. Они вели себя, как антипатриоты.
— О чем говорить? О каком патриотизме? — восклицал Николай Вадимович. — Русский император-патриот, получив телеграмму о разгроме его армии под Цусимой, сунул телеграмму в карман и продолжал партию в теннис. Пока немцы к войне готовились, он вел переписку с братцем Вильгельмом! «Дорогой Вилли!», «Дорогой Ники!» — какая нежность! Какая родственная верность! Жалкий, маленький, рыжий офицерик. Большевики правильно сделали, расстреляв его и всю эту компанию анемичных немочек. Я...
— Замолчи! — закричал вне себя отец и смешно затопотал ногами. — Молчи! Молчи! — Лицо его побагровело. Старик упал в кресло, тяжко и редко хватая разверстым ртом воздух, стараясь произнести какое-то слово, вместо которого вырывались лишь неясные звуки.
Такое случилось впервые. Николай Вадимович испугался не на шутку: дичь, даль, отсутствие какой бы то ни было врачебной помощи, предстоящий отъезд... Он заметался, крича Арину, суетясь в поисках домашней аптечки, боясь за старика, оставленного в одиночестве. Когда он вернулся, отец покойно полулежал в кресле с подушкой под головой, голые ступни его стояли в тазу, куда Арина поминутно подливала теплую воду из кувшина. Эти бело-синие, необычно тонкие, как палочки, ноги с непомерно большими ступнями в тазу и было то, что Николай Вадимович увидал, вбежав в комнату. И Аринину статную, туго обтянутую кофтой спину с ложбинкой посредине — Арина, согнувшись, держала одной рукой тяжелый фаянсовый кувшин и даже не обернулась.
— Ну, как вы, отец?
— Я все сделала, как покойный доктор Вовси научил, — отозвалась Арина. — Отпустило, вроде.
— А что, разве не первый раз такое?
— Не впервой, — как показалось ему, осуждающе ответила Арина. — Его сердить нельзя. Никак. И волновать.
— Я понимаю, — покорно и униженно согласился Белопольский.
— Ты ведь не царя, ты меня оскорбил, русского дворянина, Николай, — неожиданно спокойно, своим обычным голосом сказал князь. — Вся моя жизнь... — И крупная слеза, блеснув, покатилась по его щеке.
— Простите, отец. Вырвалось. Не хотел делать вам больно, поверьте. Хотел изложить свою позицию — не более. Без позиции теперь и винтовку не дадут.
— Оставь нас, иди, Аринушка, — старый князь выпрямился в кресле. — И не беспокойся. Спасибо тебе.
— Отдохнуть бы вам лучше, Вадим Николаевич.
— Иди, иди, — старик опять начинал сердиться. — На все божья воля. Кувшин вот погорячей принеси. Вода остыла.
— А что вы принимаете, отец? — спросил Николай, чтобы как-то заполнить томительную паузу.
— Микстуру... Дрянь! Ты вот... Расскажи мне о большевиках, насколько тебе известен сей предмет.
— О большевиках? — удивился сын. — Почему о большевиках?
— Хочу знать: почему они взяли власть? В чем их сила?
— Но отчего сейчас? У нас будет время наговориться и обсудить все в Симферополе, отец. — Увидев, что старик хмурится, Николай согласился: — Хорошо, я скажу. Странно, однако, почему это так необходимо?
— Если ты мне объяснишь и я пойму... Может так случиться, что я и останусь в России.
— Бог с вами, отец! Генерал, внуки — врангелевские офицеры, сын — общественный деятель и эмигрант. Мы и в эмиграции не прекратим борьбу! Да вас же расстреляют при первой облаве! Или вы надеетесь вернуться в свой петербургский дом? В свое поместье? Все давно захвачено комиссарами, разграблено, сожжено!
— Не о том ты. Я — о родине... Тут умереть хочу. — Старик бессильно откинулся на спинку кресла и подушку. — Говори, я устал.
— Хорошо, хорошо, отец! — Николая Вадимовича уже тяготил этот разговор в столь неподходящий час с больным стариком, судя по всему потерявшим способность видеть жизнь и мыслить реалистически. «Как ехать с таким? — мелькнула ненароком мысль. — Не лучше ли оставить его с Ариной?» — и тут, устыдившись себя, Николай отогнал эту подлую мысль.
— Я не знаток большевистской доктрины, отец. И истории возникновения этой партии — тем более.
— Были ли среди их лидеров действительно немецкие шпионы, как говорят?