— Все мы чьи-нибудь шпионы. Хотя не думаю: очень самостоятельны они в своих действиях. Их лидер Ульянов-Ленин — человек, судя по всему, умный, ловкий и дальновидный. Да, очень ловкий. — Николай Вадимович бесконечно усталым, привычным жестом левой руки потер переносицу и помассировал мешки под глазами. — Их сила — в умении приспособиться к моменту, оценить его, принять решение. Как все подлинные политики, они беспринципны. Сначала, к примеру, требовали созыва Учредительного собрания, потом решительно разогнали его; призывали к миру с немцами и подписали его, как известно, в Бресте, потом собрали рабочие дружины, кинулись на немцев и прогнали их из-под Пскова. Жонглируют лозунгами: сегодня они за совдепы из рабочих, крестьян и солдат, завтра — против. Многие их лозунги взяты напрокат у других партий. Особо у эсеров, с которыми они поначалу блокировались весьма крепко. И у Плеханова, у социал-демократов. В экономике они опираются на учение Маркса. И тут у них эклектика!
— Почему же они побеждают? — насмешливо спросил старый генерал. — Ты не ответил. Каковы на этот счет твои соображения?
— По-моему, все достаточно просто. Прежде всего они купили мужика. Они дали ему землю — бери без всяких выкупов и ограничений, владей, распахивай! Во-вторых: мир, штыки в землю! Народу, три года просидевшему в окопах, это лучший подарок. Однако вскоре им пришлось проводить мобилизацию и собирать армию. Но тут уж иное дело: на нас, простите, нападают, мы — революционеры! — должны обороняться. И третий их краеугольный камень — свобода. Свобода, свобода во всем! Делай, что хочешь: работай, семечки лузгай, грабь бар-эксплуататоров, живи, как хочешь! А ведь в самом тишайшем мужике русском издавна сидит анархист и бунтарь. Ему свистни: «Сарынь — на кичку!», его только в ватагу сбей и атамана дай — пойдет гулять, хмелея от содеянного и слезы проливая, по стране. Вспомните Разина, Пугачева, Болотникова. Или сегодняшнего Махно! Все одно!.. Вот остановить мужика — дело трудное. В деревеньку вернуть, в стойло. На этот счет большевики свой ловкий ход придумали. Называется — диктатура пролетариата.
— Это как понять, Николай?
— Диктатура — это гегемония. Рабочий-де класс главное в государстве. Он владеет производством, управляет экономикой, он хозяин всему в стране. А мужичье — его союзник, вроде младшего брата. Несмышленыши. Рабочие за ними приглядывать должны, чтобы те, значит, чего-нибудь не так не сделали. Вот и выходит: Россия теперь — государство рабочих и крестьян.
— Ну а все иные? Военные там, инженеры, врачи, учителя. Они как же? Куда же?
— Им нет места в новой России, если несколько гиперболизировать, конечно. Интеллигенция — навоз. Рабочие и крестьяне считают, все могут сами, даже государством управлять.
— Но управляют же. Ты сам признаешь, и мы видим.
— Полагаете, в правительствах у них одни рабочие? Ни одного, насколько я информирован. Интеллигенты!
— Но почему ты так кричишь?
— Обидно за продажное это наше сословие. При помощи российской интеллигенции вписывались самые позорные страницы в историю.
— Но будто и некоторые наши генералы им служат?
— Есть, есть! И много! Генерального штаба генерал-лейтенант Николай Михайлович Потапов, генерального штаба генерал от кавалерии Клембовский, генерал-майор Самойло, генерал-майор Бонч-Бруевич! И несть им числа: это лишь те, о ком я знаю. Христопродавцы!
— Не суди и не судим будешь.
— Не сужу, ибо не понимаю. Запугали? Купили? Одного, двух. Но в их армии десятки генералов!
— И генералы ошибаются, не одни интеллигенты. И я ошибся горько, простить себе не могу.
— Где, если не секрет?
— Отмахнулся от доктора Вовси. Не помог, разрешил убить его.
— Но что вы могли сделать?!
— Оставь... Когда меня арестовали большевики, он пошел к их главному, добился моего освобождения. А я? Смиренно поговорил с каким-то штабс-капитаном и удовольствовался его сообщением. Нет, нет! Я предал человека, не ответил добром на его добро.
— Толстовские идеи поздно проявились у вас, отец, вы не находите? Да и не время.
— Да, не время. Я один. А ты? Ты — растерявшийся, полный лишь бессильной ненависти человек. Что с нами будет? С Андреем, Виктором? С осколками семьи Белопольских? Ты предлагаешь бегство за рубежи. Я боюсь подобного способа существования. Я подумаю... Иди, Николай. Ты же знаешь: решение еще не принято и уговаривать меня бесполезно.
— Мы накануне эвакуации, отец. Армия уйдет, а с нею внуки ваши. И сын ваш — я ни за что не останусь под большевиками. Значит, вы остаетесь один? Кто позаботится о вас, старый и больной человек?
2