— Послушай хотя бы это! — Порывшись в карманах, он достал клочок мятой бумаги. Спросил с недоверием: — А известно тебе, как отблагодарил меня за службу Деникин? Нет? Точно?!. Я ему, можно сказать, каштаны из огня таскал, ковер к Москве выстилал, а он?! Не знаешь или притворяешься? Тогда, послушай вот... любезного Антона, послушай. — И он принялся читать: — «Дорогой Владимир Зенонович! Мне грустно писать это письмо, переживая памятью Вашу героическую борьбу по удержанию Донецкого бассейна и взятию городов: Екатеринослава, Полтавы, Харькова, Киева, Курска, Орла... Последние события показали: в этой войне играет главную роль конница. Поэтому я решил: части барона Врангеля перебросить на Ваш фронт, подчинив ему Добровольческую армию, Вас же отозвать в мое распоряжение. Я твердо уверен, от этого будет полный успех в дальнейшей нашей борьбе с красными. Родина требует этого, и я надеюсь, что Вы не пойдете против нее. С искренним уважением к Вам, Антон Деникин». Каково?! Только не помогла ему и моя отставка: барон Врангель его, как устрицу, проглотил. И не пискнул!
— Э, оставь! — махнул рукой Шкуро, принимая совершенно беззаботный вид. — Как давно это было, а ты все себя мучаешь. Где Деникин? И Деникина нет, уплыл, не вернется. О другом думать надо.
Май-Маевский, не встретив сочувствия, погрустнел и вновь понурился. И опять заговорил короткими фразами, с одышкой. Все люди — пресмыкающиеся, стоит ли воевать за счастье хоть одного процента из этого подлого племени? Водка и кабаки надоели: похмелье тяжко. Бабы его никогда не интересовали. Да и деньги вышли. Несколько дней назад его денщик Франчук удачно, кажется, сплавил спекулянту орден святых Михаила и Георгия, пожалованный господами союзниками от имени короля Георга V... Май-Маевский пошутил: нечем и торговать больше, разве звание лорда, что ему англичане дали, перепродать кому? Но кто его купит сейчас, здесь?
— Брось хандрить, отец! — воскликнул Шкуро, взяв под руку Май-Маевского. — Хочешь, пойдем обедать? Хочешь, в карты играть? Ну, не хандри, не хандри, отец! У меня сердце разрывается! Хочешь, поедем... Ну, в Италию! Все равно здесь никто не спасет положения. Надо бросать эту лавочку. Денежек у тебя нет? Я дам! У меня миллиончиков двадцать, поделимся по-братски. А, Владимир Зенонович?
Май-Маевский молчал хмуро.
— Ты что, отец? — Шкуро обеспокоенно придвинулся, заглянул в лицо. — Плохо тебе? Есть девочки — цимес, пальчики оближешь, а?
— Пойдем лучше водку пить, — ответил Май-Маевский. — Грудь вот болит. Простудился, наверное. Двадцать миллионов твоих и здесь вполне прожить можно. Не стоит и в Италию ездить. — Он облегченно вздохнул и захохотал. Живот его заколыхался: видимо, генерал почувствовал себя лучше. — Помню, помню тебя в красные дни! Лихой ты был казак, Андрей. Они тебя как героя встречают, с музыкой, цветами, хлебом-солью. И деньги на серебряных подносах. А тебе — не помню уж и где — сумма недостаточной показалась. Помнишь?
— Да нет, не помню.
— Ты еще конвойца вызвал. С подноса ему в полу и говоришь: «На, возьми мелочь. К блядям сходишь!»
— Зря сказал — и те деньги пригодились бы.
— Именно, именно! — кивнул Май-Маевский и повторил: — Хорошо сказал, лихо. — И он тяжело поднялся, засунул под мышку томик Диккенса.
— Я и сейчас не хуже! — Шкуро поднялся следом и, шагая, запел: «Со своей ватагой я разграблю сто городов!.. Лейся, белое вино, ты на радость нам дано». Ты же знаешь, отец, кубанцы и терцы не пограбят, так и воевать не будут.
— Может, в чайную имени барона Врангеля пожалуете, генерал? — шутливо спросил Май-Маевский.
— Пусть немец сам там чаи гоняет! — ответил его Ф приятель и замысловато выругался.
(обратно)
3
Среди городков Крыма Евпатория в ту пору была одним из самых жалких и малоприметных: высокая аристократия еще в начале века выбрала для себя южный берег, оставив западный с Саками и Евпаторией для людей малосостоятельных, считая сии места, несмотря на древнейшую их историю, прекрасные пляжи и целебные грязи, таврическим захолустьем. Так оно и было. Уездный и портовый город Таврической губернии, Евпатория стояла вся на виду, прижатая с запада и востока солеными озерами. С питьевой водой в городе было всегда плохо. Северо-восточные ветры распространяли неприятный запах сернистого газа. На въезде, словно игрушечные, возвышались, бессильно бросив крылья, обгоревшие и порушенные ветряные мельницы. На главной, Фонтанной улице, где тротуары мощены плоскими камнями разных размеров, шумели голые ветви акаций. Здесь, сбоку от главной войны, но совсем рядом и с Севастополем, и с Симферополем решил затеряться знаменитый и грозный недавно капитан Орлов с десятком верных своих людей.