Орлов ел и пил много, но хмель не брал его совершенно. В нем росла злоба. Он наливался ею, как горшок, до краев. И обижался на всех. Он всегда обижался — дико, неутешно, до слез — и на несложившуюся свою судьбу, которая не вывела его в генералы наподобие Врангеля — его он боготворил — и Слащева, которого он люто ненавидел; и на сподвижников своих, живых и уже мертвых, что не наставили вовремя, не оберегли, не помогли твердой верой и полной отдачей сил победе и торжеству их дела; и на обстоятельства, всякий раз оказывавшиеся сильнее его воли и разума. Орлов был человек с гипертрофированным самолюбием. Таких выдвигает смутное время. Он мог стать кем угодно. Но прошло несколько лет, в которые укладывалась и мировая война, и гражданская, а он, увы, никем так и не стал. Группка жалких людишек, собравшихся за этим столом, — все, что осталось у него для будущего. Орлов железной рукой привычно гнул и мял серебряную ложку. Лейтенант Гетман сладко позевывал: этот ребенок-гигант с лицом викинга мог проспать двадцать четыре часа в сутки...
Ксения Белопольская — Кэт, как звали ее орловцы, — высоко полулежала в подушках. Матовое лицо ее пылало. Тонкие горячие пальцы поднимали тяжелый серебряный кубок. Глаза счастливо вспыхивали. Кэт казалась совершенно счастливой. Она привычно дышала смрадным воздухом попойки; без смущения слушала кавалерийские остроты собутыльников, еще не остывших от случайного убийства, только что свершившегося на их глазах; с удовольствием и даже с лихой жадностью накачивала себя шампанским. До возвращения она успела нюхнуть кокаину и теперь блаженствовала: от одной лишь понюшки весь мир становился розовым и голубым, вспыхивал ярким золотом, наполнялся стойким и сильным ароматом роз. Кэт хотелось петь, смеяться, молиться. А эти офицеры, низкие и подлые люди — багроволицые, в распахнутых френчах, несвежем белье, пропитанные запахами свалявшейся кошмы, собственного пота и конской мочи, перемешанными с запахами табака, горелого мяса и свежевыпеченных лепешек, — казались ей людьми, ближе которых у нее никого не было в жизни.
— Кэт, Кэт, — говорил девушке Орлов. — Вы чудесная, вы прекрасная. Мне жаль вас. Что мы торчим тут, у татар? В богом проклятой дыре? Давайте поедем вдвоем в Севастополь — закатимся в тихий ресторан, тряхнем недельку стариной, ей-богу, без особого смысла, в свое удовольствие, ля фуршет. А?
«Вас повесят в Севастополе, Орлов, — писала она. — В Севастополь нельзя».
— Ну, в Феодосию, в Керчь — тихие города. А? Никто нас не знает. Ей-богу, дело. Погибнем тут, в мышеловке. Тифозная вошь сожрет или свои хлопнут. Ехать надо, Кэт, ехать, пока можно. Не захочешь, силой увезу, Кэт!
«Фантазии у вас мало, Орлов. Жаль...»
...Тихо в гостиной у Септара. Все спят. Одна Ксения Белопольская лежит без сна, с открытыми глазами. Думает, вспоминает.
Это случилось вскоре после того памятного дня на дороге, когда все пассажиры ее предали, отвернулись от нее, не протянули руку помощи, а молодой человек с рачьими глазами, что ехал в том же экипаже, оказался белым контрразведчиком и арестовал ее, как большевистскую шпионку...
Карета, миновав кордон, продолжала медленно тащиться по нижней разбитой гравийной дороге. Казалось, ничто не изменилось. И только в душе Ксении бушевал пожар. Она ощущала свою полную беззащитность и полную зависимость от франта с рачьими глазами, хотя он оставался совершенно безучастным к ней. Не посмотрел ни разу, слова не сказал. И ему никто ничего не сказал, не спорил, не потребовал объяснений. И это еще больше пугало Ксению. Она находилась в полном оцепенении, в прострации, не в силах не только попытаться бежать, но и рта раскрыть, чтобы попросить снисхождения и пощады, объяснить, кто она и откуда.
Так они ехали, пока новая пробка на дороге не остановила экипаж. Шоссе здесь уходило от моря и поднималось по склонам яйлы почти к дороге Симферополь — Ялта. На пути этом лежало довольно крупное и ухоженное в прошлом поместье.
Перед усадьбой в глухом молчании стояла толпа. Нет, толпа — это ей показалось. Тесно сбитая в кучу, стояла группа людей, окруженных солдатами с примкнутыми штыками.
Все вышли, чтобы размять ноги, посмотреть на происходящее там, впереди. И Ксения вышла. Молодой франт с усиками и рачьими глазами тотчас, словно клещами, сжал ее руку и приказал, чтобы она во всем ему подчинялась, следовала рядом и глупостей никаких не предпринимала. Ксения кивнула. Глаза ее наполнились слезами.