Группа, оставшаяся от некогда большого отряда Орлова, моталась по горному Крыму, обходя города и крупные поселки, лавируя между белыми, красными и зелеными. Иногда, случалось, нежданные встречи кончались перестрелкой и поспешным бегством. Похоже, Орлов все присматривался, все прикидывал, к кому примкнуть, чтобы повыгоднее продать свое имя «бунтовщика» и «борца за правду». Орлов ждал пика борьбы белых и красных. Он знал, конечно, чем она закончится; он ждал лишь когда, чтобы, воспользовавшись растерянностью первых же часов эвакуации, улизнуть за границу.
...Кэт лежала на тахте в комнате верного татарина Септара и думала. Орловцы спали. Ксении не спалось: впервые за время бегства из дома возникло у нее желание прокрутить свою жизнь назад, чтобы разобраться в себе как-то и внимательно остановиться в тех местах, мимо которых она проскакала, не задерживаясь.
Ксения вспомнила, как месяц назад, вечером, нарвавшись в бахчисарайской кофейне на Базарной улице на группу слащевских офицеров, узнавших Орлова, они бежали от них в сторону пещерного города Качи-Кале.
У слащевцев были свежие кони, но они плохо знали дорогу и плохо, видно, ориентировались в темноте. Кричали похабщину, стреляли вслед не целясь и отстали в конце концов.
...В отряде, преследовавшем орловцев, был и князь Андрей Белопольский. Он пошел на свободный поиск от скуки, от безделья, из-за долгого неучастия в боях, оттого, что стал уже забывать рождающее холодок и бодрость чувство риска, которое и в той, германской, и в этой войне всегда помогало ему ощущать себя настоящим человеком, полезным и нужным правой борьбе.
Андрей, как старший по званию, самый опытный из офицеров, и подал команду прекратить погоню: черт знает этих бандитов — вполне могут навести на засаду и перестрелять всех, как рябчиков.
Орловцы же скакали, не сдерживая разгоряченных, загнанных коней, по долине, мимо садов, пожухлых и не всюду убранных виноградников, табачных плантаций, пришедших в запустение.
Милый и интеллигентный (но буйный подонок во хмелю) голубоглазый поручик Дузик, в далеком прошлом москвич, студент-востоковед, начал рассказывать Ксении об этих местах. Дузик скакал рядом. Топот копыт заглушал слова, ветер относил фразы. Лицо его с широко раскрытым ртом казалось смешным. Он был влюблен в Кэт, и ей доставляло удовольствие мучить поручика.
Ах, Дузик, бедный Дузик! В ту ночь он лежал на свежем сене рядом с Кэт под одной буркой и мучился, ворочался, не спал, боясь дотронуться до нее. И она поначалу не спала, ждала, готовая разрешить ему все, как уже разрешала это другим — без всякого чувства, но с острой радостью вседозволенности и нестыдным любопытством. Но Дузик не осмелился, и дрема захватила ее, сморила, тихо опустила куда-то, в мир без звуков.
Утром все двусмысленно улыбались. Дузик хмурился, а она не смогла удержать легкой обиды и даже презрения.
После завтрака Дузик повел Кэт на прогулку — посмотреть знаменитый целебный источник святой Анастасии, он находился в нише под отвесной скалой, обложенный круглыми камнями. Вода в источнике иссякла. И дорогих икон, которые висели здесь когда-то, конечно, не было. Только крест, высеченный на камне, остался. Дузик почтительно взял Кэт за руку. Его лицо показалось Ксении печальным, даже страдальческим. Преодолев себя, он заговорил — вначале смущенно, но потом все более твердо и безжалостно к себе:
— Вы не любите меня, Кэт... Ну, я безразличен вам. А давеча... Я заметил... Когда вечером мы оказались рядом... Вы презираете меня, да? Презираете?
«Что же хотели вы?» — написала она и, подумав, добавила: «Венчаться?..»
— Я прошу у вас минуту, — сказал он глухо. — Я должен сказать, а вы — выслушать. Это очень важно. Будьте только серьезны. Минуту, одну минуту.
«Орлов ищет, учтите».
— Вы боитесь? — Эта мысль впервые пришла ему в голову. — Вам совершенно нечего бояться меня, клянусь! — И он перекрестился. — Я люблю вас, Кэт. С того дня, когда вы появились. Я не знаю, кто вы и откуда, как вас зовут в действительности, — меня это не касается. Я принял и полюбил вас такой, какая вы есть. И величайшим счастьем всей моей жизни было бы назвать вас своей женой, если бы вы согласились или дали мне надежду, — я готов и к ожиданию этого мгновенья год, пять, десять лет! Но я не могу обманывать вас, Кэт! У меня отнята надежда. Я болен дурной болезнью, я обречен. Поэтому я не посмел коснуться вас. Вы понимаете?
«Спасибо вам, — она улыбнулась ему с искренней теплотой. — Вас вылечат».