Основной базой капитана Орлова служило немецкое поселение южнее Сак: белые кубики домов, крытых красной черепицей, яблоневые, сливовые и грушевые сады, аккуратные крылечки, конюшни, хлев и амбары под одной крышей с жильем, тяжелые ставни с неизменными сердечками. Все двери — во дворы, окна — на улицу. Свежевыбеленные массивные заборы. За заборами — цветники. За заборами ходят сытые свинки, гуси, куры, индюшки. Попыхивает паровая мельница. Поскрипывают причудливые резные флюгера. Слышатся спокойные голоса: «Халло, Ганс!», «Халло, Лизхен!» Тишина. Покой. Порядок. Точно и войны никакой нет...
Немцы-колонисты, занимавшиеся в Таврии земледелием и скотоводством, были богаты, независимы и неизменно показно лояльны к любой власти. Поэтому капитан Орлов и решил отсидеться у евпаторийских немцев, переждать трудное время, посмотреть, чем оно кончится, чтобы выплыть на поверхность политической борьбы в свой час.
Поначалу, правда. Орлов решил спрятаться у татар, на северо-восточной окраине Евпатории. У богатого и влиятельного Септара они сняли два дома, окруженные садами. Устраивало Орлова и то, что рядом находилась Мамайская каменоломня, где легко было укрыться в случае любой непредвиденной опасности и от простой облавы, от кого бы она ни исходила — от белых, красных, зеленых. Однако случайное столкновение с группой партизан из отряда «Красные каски», который скрывался в каменоломнях, заставило Орлова сменить базу и перебраться под Саки. Впрочем, орловцы от скуки группками и в одиночку частенько мотались в Евпаторию и по-прежнему наведывались с ночевкой к Септару...
После того как еще в марте Слащев настиг отряд Орлова у Джанкоя и жестоко разбил его орудийным огнем, захватив пленных и штаб, в котором были изъяты, как сообщалось, значительные суммы, Орлов сумел исчезнуть. Военно-полевой суд приговорил пленных офицеров к смерти. Все считали, Орлов отомстит, он не простит разгрома Слащеву. Но время шло, а никто не нападал на «генерала Яшу». Тогда стали говорить, что Орлов ушел к зеленым. Затем — переплыл Черное море и примкнул к Кемаль-паше. Он же спокойно отсиживался под Евпаторией. Его окружали наиболее преданные соратники. Денег и оружия у них было в достатке. Они отдыхали, развлекались сколько могли в своем добровольном заключении, просто жили — каждый в меру своих потребностей и воображения. Они ждали. Ждали неизвестно чего. Их осталось всего двенадцать (а не шестнадцать, как писал в своих приказах Слащев). Шестеро — офицеры. Самые верные — капитан Дубинин, чудом сбежавший из-под слащевского ареста, штабс-капитан Сысоев. Остальные — молодежь: поручики Дузик и Ржецкий, морской лейтенант Гетман, примкнувший к отряду еще ранней весной, когда с Орловым заигрывал герцог Лейхтенбсргский. Нижние чины состояли при офицерах денщиками. Компания собралась весьма пестрая — от ярых монархистов до анархистов. Впрочем, и те и другие были далеки от политики. Поэтому, вероятно, нечастые разговоры о мировоззрении кончались ссорами, а если все были пьяны — драками. Сысоев и Гетман дважды стрелялись с десяти шагов. И оба раза в воздух: каждому хотелось уцелеть, дождаться иной жизни, махнуть за границу.
Всю эту разношерстную публику цементировал лишь Орлов — бывший симферопольский гимназист, а затем и Георгиевский кавалер, обладающий фантастической физической силой и храбростью. Его боялись все. Сподвижники мятежного капитана знали: в Симферопольском казначействе Орлов «реквизировал на правое дело» десять миллионов. Каждый надеялся на свою долю, на шестую часть. А может, и на большее — ведь капитан Орлов и любой член группы были смертны: могли погибнуть от шальной пули, умереть от тифозной вши, попасть в плен к врангелевцам или красным партизанам. Да, ждать стоило. Ожидание и объединяло группу, укрывшуюся в окраинном доме молчаливого немецкого колониста Штюбе, который неплохо зарабатывал на своем молчании. И не какими-то ничего не стоящими деникинскими «колокольчиками», а денежными знаками довоенных еще, николаевских времен.
Так они жили. Сатанели в безделье. Отсыпались, отъедались, опивались парным молоком. Но наступал час, когда Орлов и его начштаба Дубинин, не сговариваясь, приходили к выводу, что группе нужна немедленная разрядка, иначе раздастся взрыв и все полетит к чертовой матери. Начинались лихорадочные сборы. Денщики кидались собирать коней. Запрягали — смотря по времени — две тачанки или два почтовых четырехместных экипажа, проверяли оружие и летели в Евпаторию, к милому Септару, в его тайные владения, неподалеку от Мамайских каменоломен, где каждому и всем им вместе было дозволено все. «Татарский хан», как орловцы звали Септара, никогда не знал заранее о времени их приезда и всегда был готов к нему. Словно по мановению волшебной палочки являл он и богатый стол, коньяки и вина, и не знающих устали музыкантов.