— В ваши времена так не воевали, господин генерал, — вздохнул толстяк, — Нынче командующие первыми позиции оставляют.
Наступило 30 октября. В шесть утра угнали паровоз, и поезд тронулся на одном, вызвав общий восторг. Но уже на восьмой версте, когда начался подъем, перегруженный состав забуксовал и остановился. Пассажирам и легкораненым пришлось вылезать и толкать вагоны до самого перевала.
На станции Альма пробежал вдоль состава молодцеватый поручик, затянутый в новую хрустящую портупею, словно скаковая лошадь, объявляя, что в связи с перегрузкой два последних вагона будут отцеплены, пассажирам срочно предлагается перебраться к соседям или в тамбуры к раненым. По случайности вагон, в котором находились Белопольские, оставался. Однако в купе число пассажиров удвоилось. К тому же выглянуло и стало пригревать солнце. Старый князь чувствовал себя плохо — дышалось с трудом, голова, словно стянутая обручем, разламывалась, тошнота подступала к горлу. Хорошо, на станции Бельбек состав остановили, и старик, с риском отстать, вышел из вагона. У ступенек стояли два красно-черных корниловских офицера с револьверами в руках. Они поглядели на него с неудовольствием.
Вадим Николаевич не успел удивиться, как отовсюду, точно приливная волна, хлынули к составу серые шинели, быстро и ловко облепили тамбуры, стали карабкаться наверх, домовито располагаться на крышах, возбужденно гомоня и переругиваясь.
— Что это они? — решил обратиться к корниловцам Белопольский. — Россия гибнет, последний день Помпеи, а им и дела нет? И это солдат русский?
Офицер слева посмотрел на генерала, но ничего не сказал и лишь услужливо подсадил его на ступеньку.
— Зачем же в таком случае нам увозить их за границу? — сказал князь.
— Будь я командующим, посек бы все это быдло пулеметами, — процедил поручик. — Хотя наши политики думают, вероятно, об обратном десантировании. Только ничего не выйдет: не соберем мы эту скотину, а та, что силой поведем на поводу, нам в спину стрелять начнет.
— Под моим началом вы не долго бы прослужили.
— Надеюсь.
— Молчать! — гаркнул Белопольский. — Распустились! Недалеко от своих солдат ушли, — и он полез в тамбур.
— Чего раскричался этот рамолик? — спросил второй.
— Сиятельства без сияния, генералы без армии, — ответил зло первый. — Просрали Россию, проднскутировали, мать их так!..
Тут их состав догнал другой поезд. Молодой поручик в ремнях (он оказался начальствующим над ранеными и медперсоналом) вновь пробежал вдоль вагонов с сообщением: поезд, прибывший только что, имеет первостепенное значение и посему будет отправлен сразу же, а затем наступит их очередь. Солдаты с крыш и из тамбуров, легкораненые из вагонов покатились, как горох из прорванного мешка, — угрожая оружием, подхватили поручика, враз потерявшего выправку и значительность, и поволокли его к начальнику станции. И лишь бронепоезд «Русь», приползший на Бельбек следом, восстановил порядок военной силой.
Из-за блиндированной двери показался подполковник. Он попытался было объяснить нечто, но, увидев орущую толпу, подступающую к самым площадкам, махнул рукой и распорядился дать для острастки очередь поверх голов из двух пулеметов... Никто так и не узнал, кто ехал в том срочном поезде: ни один человек не сошел на станции, не появился в тамбуре, даже не выглянул в глухо зашторенное окно. Таинственный состав тут же снялся и, влекомый двумя паровозами, исчез в голубой дали, пронизанной теплыми испарениями, поднимающимися от согретой солнцем земли. Следом, плавно и совершенно бесшумно тронув с места, отплыл от станции и растворился бронепоезд.
К вечеру поезд дотащился до станции Инкерман. Севастополь был рядом. Но и тут их ждала беда. Путь оказался занят: на рельсах лежали искореженные и опрокинутые платформы бронепоезда. Пассажиры поспешно выгружались. Вагон опустел, словно по приказу или по мановению волшебной палочки.
Вдоль железнодорожного полотна на откосах и на насыпях стояли люди с вещами, солдаты с винтовками, раненые — кто мог сам вылезти и передвигаться. В темноте белели бинты. Гудели встревоженные голоса: «А теперь как?» — «Куда иттить?» — «Пробка». — «Кто такую громаду срушил?» — «Снаряд большевики, грят, пустили». — «Снаряд?! Возьмешь ее снарядом! Не иначе, бонба!» — «Сам ты бонба! Фугас партизаны заложили — стрелочник рассказывал». — «Что поделаешь, господа. Один выход — пешком». — «А сколько до Севастополя?» — «Верст восемь с гаком наберется». — «Да как идти столько? Может, власти распорядятся хоть телеги подать?» — «Какие телеги?! Нас наверняка впереди составы ждут». — «Как же! Знаем эти власти — они уж на кораблики сели!»
Толпа вытягивалась в колонну. Передние, подхватив самое необходимое (вот когда произошла безжалостная сортировка вещей), зашагали по шпалам. Николай Вадимович, решительно бросив чемодан и корзину, взвалил на плечо кофр, оставив отцу саквояж с самым ценным. Идти было неудобно, тяжело, ноги никак не желали приспосабливаться к шпалам — шаг получался то семенящий, то утомительно длинный. Скоро они оба выбились из сил совершенно.