— Да-с, стойкий у вас народ подобрался, э, идейный, капитан, — хмуро резюмировал ротмистр Издетский. — Но не все такие. К счастью. Придется и мне, господа, один случай припомнить — из недавнего прошлого, как говорят... Взяли мы четырех комиссаров. Стойкие... э... оказались скоты, ничего на допросах не показали. Повели на расстрел. Три мужика и баба. Еле идут... э... но идут: куда денешься — сзади штыки, спереди и с боку...« о... штыки... «Будете говорить, большевистская зараза?» Молчат... Поставили их к стенке. «Раздевайтесь, сволочи!» И вы, мадам, не стесняйтесь, никто ваших прелестей больше не увидит?..» Построили конвойных, командую: «По врагам России, взвод, залпом — огонь!..» Трое упали. Один стоит. Стоит под дулами винтовок в кальсонах и матросской тельняшке и глазом не моргнет. Улыбается даже. И я ему улыбаюсь: «По матросу, взвод!..» Он рубаху рванул, кричит: «Стрелять не умеете, господа офицеры! Учить вас надо!» А я вижу у него на груди... двуглавый орел вытатуирован, огромный — от соска до соска. Командую: «Взвод, отставить!» — и объясняю ему: «Простите, товарищ комиссар. Не могу в орла стрелять... Я тебя, сволочь, лучше повешу, голубчик». Так и сделал, вздернул «на вешалку»... Пришлось потрудиться — ничего... э... не поделаешь.
Разговор неожиданно принял иное направление. Все заговорили разом — горячо и взволнованно заспорили. Послышались возмущенные крики.
Молчавший до сих пор сановный полковник Виктор Николаевич Белопольский поднял руку, прося внимания, и все тотчас замолчали почтительно — то ли из боязни, то ли из подлинного уважения. Полковник был сравнительно молод. Узкое, породистое, гладко выбритое лицо его казалось замкнутым и отчужденным. Светло-синие глаза смотрели холодно. Поблескивали золотые нашивки за ранения на рукаве. На левом кармане — белой эмали мальтийский гвардейский крестик. Белопольский поправил портупею, отставил кавалерийскую саблю с надписью на гарде «За храбрость» и миниатюрным изображением ордена Св. Георгия и сказал голосом, привыкшим повелевать:
— И мы изменились, господа. Не следует закрывать глаза на это. Соблаговолите выслушать — пять минут внимания. Некоторые мысли и наблюдения... хотелось бы поделиться с вами, друзья. Разрешите?
Двое крикнули: «Просим!»
— Вряд ли кто-нибудь из присутствующих не помнит нашего первого командира Корниловского полка Генерального штаба полковника Неженцева. Мы были с ним однокашниками еще по Павловскому юнкерскому училищу и полку, куда мы, «павлоны», были выпущены с разницей в год.
— Помним! Еще бы! Выдающийся офицер! — раздались голоса.
— Идеалист, — резюмировал ротмистр Издетский.
— Идеалист? — возвысил голос Белопольский. — Не судите поспешно и не судимы будете, ротмистр. Да, это был зачарованный человек, он молился на Россию. У него было горячее сердце корнета и воля командира, полное отвращение к братоубийственной войне и горькое сознание ее необходимости. Пленных он стремился убедить в своей позиции, щепетильно относился к имуществу обывателей, неумолимо преследовал тех, кто давал волю своим низменным инстинктам, преследовал зверства. Неженцев, как известно, был смертельно ранен при штурме Екатеринодара и умер.
— Однако не понимаю, к чему вы? — нетерпеливо спросил Издетский, отрезая перламутровым ножичком конец сигары и зажигая ее.
Полковник оставил его вопрос без ответа.
— А вот другой офицер — полковник Блейш, командир Марковской дивизии времен Новороссийска, известный каждому. Кто таков господин Блейш, по моим наблюдениям? Храбрец? Но о храбрости у марковцев вообще не принято говорить. Сам Марков, Сергей Леонидович... известно ли вам, господа, что, блестяще закончив Военную академию, он получил секретную команду в Германию — снять фото с крепости Торн? Это еще до войны имело быть. Пробрался он к крепости, произвел все необходимые работы. За ним слежка, преследование. Он в солдатском туалете спрятался и до глубокой ночи там просидел — едва не задохнулся, сознания не потерял. Ночью бежал. Получил награду, был произведен в капитаны. Во время службы арестован, затем бежал на Дон, выдавая себя за денщика. Исключительных способностей и храбрости был человек. Глядя на него, и подчиненные старались. Одно слово — марковцы... Вот и Блейш. Он ходил в атаки во весь рост всегда впереди своей дивизии. Был жесток? Жестокости не замечали среди марковцев, они редко брали пленных. Начисто выбритый, надушенный, напудренный, он был равнодушен и к боям, и к расстрелам, брезгливо смотрел на грабежи, порки, притеснения мирного населения. С неизменным флакончиком кокаина.
— Позвольте, господин полковник! — негодующе воскликнул де Бальмен. — Как можно?!