Изгнание полностью

Там единственное окно с западной стороны, на высоте пятнадцати или двадцати футов от земли. У меня никакой возможности добраться до него, если только залезть на дуб, стоящий рядом. Сегодня я этого сделать не мог, так как на мне ботинки, в каких высоко не залезешь.

По дороге домой я ломал голову над тем, как отправляются анонимки, и вдруг понял, как это проделывается и кто мог бы это осуществить. Нужен только знакомый в Торчестере, а у Люси таких предостаточно.

Я спустился к обеду. Как только вошел в комнату, то сразу понял, что мама и Евфимия говорили обо мне. Уверен, сестра знает, что в том письме, которое дядя Томас прислал маме. Как несправедливо, что она знает, а я нет.

Я спросил маму:

– Что тебе сообщил дядя Томас?

– Он пишет, что руководство колледжа все еще изучает обстоятельства смерти твоего друга.

– Поскольку я не собираюсь туда возвращаться, то совершенно неважно, что колледж или даже университет скажут об этом.

– Ричард, дело в другом. Они теперь к этому не имеют отношения. Расследование ведет полиция и магистрат. Им был предоставлен какой-то документ, проливающий новый свет на смерть. Он объясняет мотивы.

Надеюсь, они не заметили, как я встревожился.

Евфимия спросила:

– Как умер твой друг Эдмунд Вебстер?

– Он принял яд, – сказал я.

– Сознательно, – произнесла Евфимия со слегка вопросительной интонацией.

Я ничего не ответил. Она многозначительно посмотрела на маму и спросила:

– Он был один, когда глотал яд?

От ответа меня спасло необыкновенное событие. Дом вдруг содрогнулся, словно его ударили гигантским кулаком, и через мгновение комната наполнилась громким барабанным грохотом, ровным и неумолимым, который, казалось, стал усиливаться. Мы в ужасе уставились друг на друга. Непонятно, откуда исходил оглушающий звук. В этот момент мне в голову пришла невероятно странная мысль о том, что мы попытались избежать опасности, но сами себя заточили вместе с чем-то сумасшедшим и исполненным ненависти. И тогда стало ясно, что звук исходит из большой трубы, потому что мощный стремительный стук доносился из глубины стены.

Вдруг из трубы изверглось какое-то существо, и это мерзкое нечто, чем бы оно ни было, со стуком свалилось на ковер и стало судорожно извиваться и дергаться на полу. У него была маленькая головка, выпученные глаза и почерневшее тело со сморщенными лапками. Тоненькие пальцы были широко растопырены. Оно все еще извивалось и дрожало на ковре, рассыпая пепел.

Мама окаменела, уставившись на существо, а Евфимия отступила, вскрикнула и закрыла лицо руками. Моя спокойная, рассудительная сестра впала в истерику.

– Уберите! Уберите это от меня! – кричала она.

Оно лежало на полу, судорожно дергаясь, между ней и дверью комнаты, и было ясно, что Евфимия слишком напугана, чтобы перешагнуть через него.

Это была смесь костей, белых, словно зубы в бочке смолы, с россыпью светлых пятен и широких волокон чего-то кожистого и грязного.

На шум вбежала Бетси. Она сняла передник и накрыла им существо, сказав:

– Всего лишь птица, мэм. Просто дохлая птица.

И она была права. На полу лежала огромная ворона, которая, наверное, застряла в трубе. Понять, как долго она там билась, вызывая шум, было невозможно. Потом ее сдуло внезапным порывом ветра, а конвульсивное движение крыльев возникло в результате смены температуры, когда она упала в комнату.

Пока Бетси убиралась, мама отвела Эффи в постель.

Интересно, ворона упала в трубу от резкого порыва ветра, сидя на краю? Или застряла давно? Может быть, она там с тех пор, как в комнату повалил дым?

В такой ситуации страх Эффи казался совершенно искренним, и мне вдруг показались довольно фальшивыми многие ее прежние истерические сцены.