Но что, в самом деле, имела в виду очаровательная гувернантка? Какого мальчика обвиняют в угрозах и почему? И мама, и мисс Биттлстоун упоминали какого-то мальчика, значит, все они говорят о ком-то одном?
Маленькая гувернантка рискнула работой, чтобы предупредить меня, и, возможно, только потому, что влюблена в мою персону. Как глубоко, как невероятно приятно, что эта крошка, бледноликое милое создание, верит в меня. Я ценю ее поступок в тысячу раз больше, чем если бы какой-то владыка деревушки, вроде мистера Гринакра, стал бы уверять, что верит в мою невиновность. Не представляю, как я не смог сразу заметить ее красоту, прекрасные серо-зеленые глаза, с их привлекательной близорукостью, нежный изгиб губ и аккуратненький подбородочек. Так не похоже на резкую соблазнительность дерзкой Люси.
Мама пришла из деревни, переполненная новостями о том, что дом миссис Пейтресс закрыт и все из него вывезено. Она сказала, что у дома стояли фургоны и крытые телеги, и люди грузили ковры и мебель. Ходят слухи, что кредиторы миссис Пейтресс заслали к ней судебных приставов и что ее показное благосостояние было лишь фикцией, основанной на ложных кредитах. Евфимия не осмелилась заступиться и ничего не сказала. Но я в это не верю.
За обедом Евфимия спросила меня:
– Что такого секретного сообщила тебе та девушка, гувернантка? Ричард, что ты ей сделал?
Я сказал:
– Ей хватило порядочности предупредить меня, что все считают, будто грязные письма рассылаю я.
Вместо того чтобы выразить негодование, мама спокойно произнесла:
– Слышала, что миссис Куэнс получила еще одно.
Я произнес:
– И она обвиняет меня в том, что автор я. Мама, разве тебя не возмущает, что люди в это верят?
Она не ответила, но Евфимия сказала:
– Ты не объяснил, почему мистер Вебстер обвиняет тебя в том, что его сын покончил с собой.
Я был захвачен врасплох и глупо произнес:
– Мама, в этом виновата ты. Ты должна была написать мне, что папа умер. Мне показали некролог в газете. Я разозлился на Эдмунда и был так расстроен, что, совсем не подумав, послал ему письмо, которое посылать не стоило.
Евфимия сказала:
– Из-за этого он совершил самоубийство?
– Не знаю, намеренно он умер или случайно. Но декан нашел мое письмо рядом с ним.
Евфимия спросила:
– И что было там такого предосудительного, что тебя отчислили из колледжа?
Я сказал, что такие письма обычно пишутся, если ты очень зол на человека. Полагаю, тут я не покривил душой.
Мама легла спать рано, и, оказавшись наедине с Эффи, я сказал:
– Спросив меня про Кембридж, ты нарушила обещание, поэтому я тоже не связан обещанием и на бал не пойду.
Очень спокойно она произнесла:
– Ричард, прошу тебя сделать это не для моего удовольствия, но ради мамы. Она всем сердцем желает, чтобы я там была, хочет вспомнить свою молодость, пока еще может.
– Она совсем не хочет на бал. Ты ее вынуждаешь.
Сестра ответила:
– Как плохо ты знаешь маму. Думаешь только о себе. Полагаю, ты уверен, что ее постоянный кашель связан лишь с зимним холодом?
– Что ты имеешь в виду? – потребовал я ответа.
– Дать маме возможность увидеть меня на балу – вот то немногое, что мы с тобой еще можем сделать для нее.
– Не знаю, что ты подразумеваешь, но я принял решение. Я не иду на бал.
Удивительно, когда мама и Эффи ушли, я почти до одиннадцати часов читал у тлеющего камина и уже собрался идти спать, как заметил, что Бетси несет наверх кувшин горячей воды, и вспомнил, что Эффи попросила ее приготовить ванну. Поэтому я был удивлен, когда спустя минут пять Бетси постучала в мою дверь и сказала, что сестра хочет немедленно увидеться со мной.
Я постучал в дверь Эффи и услышал, как она пригласила меня войти. Поначалу я подумал, что она приняла меня за Бетси, потому что, хотя в комнате было темно и единственным источником был огонь в камине, я увидел, что жестяная ванна стоит перед огнем, а в ней сидит Эффи. Я стал отступать, закрывая дверь, но она позвала:
– Не стесняйся, Ричард. Входи.
Я старался не поднимать глаз, и сестра велела мне сесть на застланный ко сну диван, стоявший рядом. Дверь во внутреннюю комнату была открыта, и я увидел там большую кровать. В комнате было очень тепло, в камине пылал огонь, а воздух был наполнен каким-то очень экзотическим ароматом – розовое масло, сандал? От запаха у меня помутилось в голове. Когда мы разговаривали, я поднял взгляд и увидел силуэт сестры на фоне огня. Мне немного была видна ее грудь, и я почти не обращал внимания на то, что Эффи говорила. Заметив смущение, она засмеялась и сказала:
– Ты же мой брат, Ричард. И здесь совсем темно, все пристойно.
Я поднял глаза, а она плеснула водой себе на шею и грудь, заговорив о бале и о том, как они с мамой предвкушают это событие и как сильно ранит маму, если мы не пойдем на бал. Не помню, что она говорила, но я сдался и сказал, что не предполагал, что мой отказ будет воспринят серьезно.
Я ушел и вернулся сюда.
