Мы повернулись и пошли. Мимо бараков. Мимо тройного ряда колючей проволоки. Действительно к каменоломням. Клейст хватался за меня, и я не мог его оттолкнуть. Была какая-то пустота. Я переставлял ноги. Хермлин был прав. Контакт двух разумов. Мы и не думали, что так сложно будет понять. Неимоверно сложно. Просто понять. Даже если обе стороны хотят этого. Ждали праздника. Ждали восторгов и открытий. Чтобы – рука об руку. А тут – понять: столб на аппельплаце, холодная грязь, секущие свинцом пулеметы. Вот здесь, у горелой опоры, погиб Йоазас. Его назначили в лазарет, и он бросился на проволоку. Предпочел сам. А до этого бросился Манус, и еще Лилли, и Гринбург. А Фархад ударил Скотину Бака, а Матуло- вич прыгнул с обрыва в каменоломне, а Пальк вдруг ни с того ни с сего пошел через плац ночью – во весь рост, не прячась. Угнетала бессмысленность. Одно дело – война. Враг в каске и с автоматом. Осязаемый противник, которого ненавидишь. И другое дело – если все это игра, куклы, манекены,созданные Оракулом.- Он исследует социальное устройство Земли,- говорил мне Кэрт- ройт, базис-аналитик из Лондона,- простейшие явления. Как будто изучает азбуку. Жаль, что у нас такая азбука. Может быть, изучив, он перейдет к более сложным построениям,- и добавлял, кутаясь в одеяло,- я почему-то боюсь этого . ..- Когда состоялся разговор – неделю назад, десять дней? Я уже не помнил. Он потом сошел с ума и был отправлен в лазарет. Время сливалось: тачка, нагруженная камнями, теплая бурда из свеклы, скользкая умывальня, сон – как обморок, проверки на рассвете в пронизывающем и мокром ветре, собачье лицо Бака … Я завидовал Осборну. Подумаешь – землетрясение, саранча там железная: смотри и записывай. Брюсу я тоже завидовал . . .
Дорога пошла вниз. Клубами дыма всплывали по сторонам шевелящиеся кусты. Охранники сомкнулись, отпустили поводки у собак. Я вспомнил Катарину – какой она была в последний раз. Она совсем сдала. Сколько же. это будет продолжаться? Апокалипсис длится около трех месяцев. По субъективному времени. Хермлин каждый вечер перед тем как залезть под колючее одеяло огрызком карандаша ставил крестик на стене, в изголовье. И каждые десять крестиков отчеркивал поперечной чертой. Сегодня двадцать шестой день. Осталось более двух месяцев. Если длительность совпадает. Два месяца – это кошмар. Катарина столько не выдержит. И я не выдержу тоже. И никто не выдержит. Правда, длительность может оказаться и меньше. Остается надеяться. Но она может оказаться и больше.
Мы спустились в котлован. Наверху запаздывали со светом,и охранники матерились. Иногда постреливали в воздух. Разносилось гулкое эхо. Они были злы. Дождь моросил, не переставая, и вместо того, чтобы дуться в карты в теплой и сухой казарме, им приходилось тащиться за два километра в чертовы каменоломни и мокнуть на холоде, следя за паршивыми хефтлингами.
– Стой!- раздалась команда.
И сразу вспыхнуло. Четыре прожектора, разнесенные по углам, залили ущелье молочным облаком. Раньше здесь были разработки мрамора. Вероятно, жила истощилась и их забросили. Глыбы, обвалы, монолиты, поставленные на ребро, придавали месту вид хаоса, который, наверное, был в момент сотворения мира, когда небо только что отделилось от земли.
Подошел Бурдюк. Постоял, заложив пальцы за пояс полосатых штанов. Свисало могучее брюхо, ему и лагерные харчи были нипочем. Мотнул головой – стройся. Я вышел. И Хермлин вышел. Мы были в одной команде. Клейст старался идти сам, тут нельзя было показывать слабости – могли списать, а то и просто кончить на месте. Бурдюк осмотрел нас, словно видел впервые, и молча зашлепал к груде тачек. Мы разобрали инструмент. Нам повезло. Мы попали в возчики. Толкать тачку было все-таки легче, чем рубить камень.
– Сегодня – глаз,- просипел Бурдюк, ни к кому особенно не обращаясь.
Отошел – наблюдать.
– Начина-ай! . .
