Первым, кто перестал внушать Лорисс опасения, был Флавиан. Длинный порез - чуть разошлась кожа, не более - на правой руке и две глубоких царапины на лице. Пусть придавали они благородному лицу вид заправского разбойника, зато спустя трое суток от них остались едва заметные розовые полосы. Издалека не заметные совершенно. Легкий загар плюс время, и скоро граф сможет принимать приглашения на званые обеды.
О Лавелии и говорить нечего. Злополучные события коснулись ее лишь отчасти. Она ничего не помнила. По ее словам, она заснула в горнице, а проснулась в объятиях Виля. Какой благородный поступок! Он вынес ее из бревенчатой постройки, когда вокруг бушевал пожар, выл ветер и хлестал дождь!
К слову сказать, тот “благородный поступок” дорого обошелся Лорисс. Да, Лавелия оказалась легкой. И сама Лорисс находилась в таком состоянии, когда не задумываешься о последствиях. Однако, бродя по лесу в поисках трав, которые еще могут пригодиться, Лорисс сгибалась в три погибели от резкой боли в животе. И забыла бы она о том поступке, тем более что через три дня боль прошла, но Лавелия не давала ей проходу, при каждом удобном случае спешила выразить свою благодарность.
С Глебом дела обстояли хуже, чем с графом, но по счастью, лучше, чем Калиником. Сильные порезы на лице, на предплечье была повреждена кожа. Невзирая на то, что рана была рваной, в глубине скоро образовался рубец. “Зажило как на собаке, не к ночи будет помянута. Нам собак еще не хватало”, - шутил Глеб, поглаживая свежий шрам над губой.
Лазарь - единственный, кто обошелся без царапин на лице. Свирепая кошка, вцепившись ему в предплечье, основательно потрепала его. Раны были глубокими, и заживали плохо. Но, меняя повязки, Лорисс видела, что дело идет на лад. Правда, кое-где пришлось взяться и за иглу. Что ж, при должной сноровке дело нехитрое. Старая Фаина считала, что шить поврежденную плоть должна уметь каждая уважающая себя девушка. Лес полон опасностей, из которых лесные кошки - меньшее из зол. А вот заденет тебя озорница Лесавка, или дева-морочница, уж об Отверженных, не к ночи будут помянуты и речи не идет. Против иной царапины и нити подходящие нужны со словами заветными. Но никогда, Лорисс могла бы поклясться, заложив руки за спину и подставив грудь лучам Гелиона, - никогда, Фаина не упоминала о Кошках! Решив про себя, что Кошки мало чем отличаются от дочерей Лесного Деда, Лорисс, сшивая иглой податливую кожу, шептала знакомые с детства слова. Кроме раны на предплечье, у Лазаря были сильно обожжены руки: выводить лошадей из горящей конюшни пришлось ему одному.
У Северина была изранена спина. Пока Далмат прорывался к воротам, он прикрывал его, стреляя из лука. Бесплодность такой обороны он понял после того, как кошка, трижды пронзенная стрелами, бросилась на него сзади. Вряд ли ему пришлось бы лечить раны вообще - не спасла бы и куртка - если бы не Далмат. Пока разъяренная кошка рвала Северину спину, Далмат снес ей голову мечом. Целый день Северин пролежал в горячке. Лорисс пришлось поить его Сон-травой, чтобы снять жар и облегчить страдания.
Когда Лорисс увидела Бажена… Гонимые страхом, они спешили как можно дальше убраться от опасного хутора. Так что осмотреть всех она смогла некоторое время спустя. При первом взгляде на Бажена, Лорисс поняла, что спасти левый глаз не удастся. Под рассеченным веком уже не было глаза. Пустая глазница со слизью - все, что от него осталось. К чести Бажена, он принял страшную новость стоически. “С девками общаться, и одного глаза хватит. Чего я там не видел?” Но шутки давались ему с трудом. Отекла вся левая половина лица, и Лорисс тоже поила его Сон-травой, чтобы ослабить боль. По ночам он часто просыпался, уже сдерживая стон, который во сне исторгала грудь, и хрипло просил Лорисс дать ему еще отвара Сон-травы. Корень Крупины, который Лорисс прикладывала ему на лицо, чтобы вытянуть возможную заразу, слава Свету, великолепно справился со своей задачей.
Заставив Далмата раздеться догола - иначе было нельзя - Лорисс ахнула. Что-то нереальное представляло его тело. Покрытое густыми волосами, сквозь которые виднелись глубокие порезы, оно напоминало творенье знаменитого безумного художника Армэли. Лорисс видела его картину в доме Лазаря, она называлась “Проклятие грешника”: огромный голый мужчина сам наносил себе порезы ножом, таким образом искупая насилие, причиненное собственной жене. Теперь, глядя на Далмата, Лорисс вовсе не склонна была считать Армэли безумным. Как Далмату удалось не истечь кровью, осталось для нее загадкой. Его одежда пришла в негодность. Кроме металлических пластин, которые Далмат любовно отделил от разодранной в клочья куртки. Странное дело, но когда Лорисс увидела его голого, стоящего перед ней в полный рост с неизменной улыбкой на исцарапанном бородатом лице, то подумала, что, несмотря на немыслимо расписанное острыми когтями тело, помощь ему не нужна. Раны подсохли и покрылись темно-коричневыми корочками. Пришлось лишь кое-где побрить волосы, чтобы не мешали выздоровлению.
