— Странно, что я всегда любил книги, но не как предмет торговли. Интересовался и искусством, но опять же совсем не с торговыми целями. И на войну не рвался никогда, и вот, однако же… Я уже в юности неплохо разбирался в книгах, картинах, музыке, старинных вещах. На войне научился рисковать, не бояться усталости, непогоды и опасности. Теперь вот из всего этого вышло, что я торговец, понимаю и денежную, и истинную цену книги или предмета искусства, хоть древности, хоть редкости… Мне приятнее думать, что я все-таки ближе не к нынешним практичным, мирным и осторожным торговцам, а к тем, которые жили лет двести или триста назад. Они были и купцами, и воинами… Ездили по горным и лесным дорогам, спали под звездами, ели, что удавалось добыть…
— А ты бы хотел жить в то время?
— Не знаю, — отец улыбнулся, немного иронично, но, пожалуй, ирония относилась к нему самому, — покой и жизнь домоседа — это все-таки тоже немалое благо…
Затем он достал еще одну книгу, почти новую.
— Вот что нашел в одной из лавок… «История Королевского Театра», издана шестьдесят лет назад. Думаю, твой друг как раз ее и читал. Я ее по дороге полистал… — отец нашел в книге нужное место, — «В тот год нанят был Марн из Фарлайна, чтобы устроить Его Величеству место для театральных зрелищ»… Видишь, не построить — устроить.
— Да, понимаю, но, с другой стороны, это кажется даже туманнее, чем то, что мы думали вначале…
— Да, тут определенно не о строительстве стен.
Отец скинул сапоги и лег на кровать, поверх покрывала, с «Историей Королевского Театра», а я решила вскипятить нам чайник. Так закончился этот день, а утром мы уже ехали по дороге, ведущей в Фарлайн.
Мы ехали в повозке — не такой, как довелось ехать с мамой, та была открытой и тряской. Нет, сейчас мы путешествуем в дормезе, уютном, довольно просторном, так, что можно было и спать, и ехать полулежа — сиденье немного откидывалось назад. И оно было мягкое, да еще полагалось одеяло на ноги.
В первый день нашего путешествия я еще чувствовала себя с отцом неловко. Хотя мы гуляли с ним по городу весной, и в гостинице его я прожила несколько дней, но там не так было уединенно, и слуги входили… а тут, часами, один на один… Вдруг я не найду тему для разговора — что ж, так и сидеть, молча смотреть друг на друга? Но часа через два я про все эти мысли забыла. Совсем нетрудно с ним было — то говорить, то молчать, то обсуждать разные достопримечательности, которые попадались по пути.
Только мы выехали из столицы, как все вокруг переменилось — ярко — зеленые луга, а по ним от ветра бежали и бежали привольные травяные волны. Я никогда такого не видела, и когда читала раньше в знаменитом стихотворении Аргинта: «Мягкой травы изумрудное море», то думала, что море — просто потому, что травы очень много, а изумрудное — это сказано для красоты. Но нет, оказалось, все именно так. А вдали паслось стадо овец — отсюда они казались игрушечными. Леса шли негустые, прорезанные оврагами, и мне удавалось разглядеть дикий ручей, поблескивающий на глинистом дне, солнечную полянку с тонкими кленами и старым дубом, тень в глубине между сомкнувшимися деревьями.
Отец объяснил, что до Черных гор мы доберемся за неделю, а потом придется ждать, когда появятся попутчики.
— Там опасно? — спросила я. — Зачем нам ждать попутчиков? Неужели фарлайнцы на нас нападут — мы же свои?
— Фарлайнцы — нет, не нападут. Ни на своих, ни на чужих. Между двумя государствами — Тиеренной и Фарлайном — граница проходит после Черных гор. Но сами Черные горы — малообитаемы. Конечно, гномы… Но их рудники далеко отсюда. У Анларда и Аркайны тоже есть некоторые территории в горах — и тоже неблизко. Поэтому всегда находятся лихие люди; впрочем, на путников, едущих с серьезной, вооруженной охраной не нападают, а вот одиночки — да, рискуют. Так что мы наймем охрану. Если попутчики найдутся, дорога обойдется недорого.
Вечером мы остановились в гостинице в одной деревеньке. Отец попросил номер из двух комнат, нам приготовили на ужин мясо и запеченный картофель. Нет, все же это совсем не такое путешествие, как было полтора года назад.
— Возьми хлебец, здесь пекут особенные, добавляют тмин и разные травы, — угощал меня отец. — Ты о чем задумалась?
— Да вот… — я вертела в руках темный прямоугольник хлебца, душистый, пахнущий тмином. — Думаю о нашем с мамой странствии, полтора года назад. Мы шли ранней весной, еще снег лежал, и все время было холодно и хотелось есть…
— Я слишком долго не мог вас найти, — упавшим голосом сказал отец, — если бы я мог раньше…
— Что ты! Я совсем не жалею, что так было, то есть не жалею для себя, а мама…
Отец сочувственно погладил меня по рукаву:
— Не надо о прошлом, все плохое теперь — только воспоминания… Кстати, ты сказала, что о себе не жалеешь, почему?
— Ну, потому что теперь я лучше могу оценить такие простые вещи, как вкусный хлеб, кровать с одеялом и подушкой, а не охапку сена в хлеву… И еще потому, что, мне кажется, от таких испытаний умнеешь… немного, — добавила я, а то получилось очень уж нескромно.
— Это верно. Налить тебе еще чаю?
