Это было чудесно, радостно и немного страшно. Значит, у меня будет семья, настоящий дом… А все, что было в Тиеренне — окончено. Конечно, я буду писать и Лил, и Стелле, и Дорхолму, а в Фарлайне, наверно, появятся новые знакомые и, может быть, друзья… И Театра больше не будет.
Вещей было немного, книги я вернула Тийне и в библиотеку, одежду — кастелянше, а она отдала мне мое старое платье и плащ. Все было ужасно коротко, пахло пылью и каким-то средством от моли. В старые ботинки я втиснула ногу еле — еле. Отец обещал мне купить одежду и новые ботинки в первом же магазине.
Он нанял экипаж, и я, опираясь на его руку, забралась внутрь, последний раз посмотрела на Театр, и вот дверь захлопнулась и экипаж, качнувшись, поехал, как корабль, пересекающий городское море вместе с домами, каретами, повозками… плывущий в неизвестное…
В магазине на меня посмотрели свысока, а на отца — с уважением и почтительностью, ведь он был одет довольно щегольски. Отец ни обращал внимания ни на почтительные, ни на удивленные взгляды (удивленные — оттого, что я около него выглядела совсем обносившейся и заброшенной). Он велел принести дорожные и домашние платья, несколько плащей — с теплой подкладкой и без подкладки. Мы купили платья, два плаща, капор. В другом магазине — высокие и удобные ботинки. Отец был ими недоволен:
— Кожа жестковата, впрочем, на первое время сойдет. Дома закажем тебе хорошую обувь и платья понаряднее.
Отец меня не расспрашивал ни о каких приключениях, пока мы собирались и когда ехали в гостиницу. В гостинице он посадил меня в кресло у камина и позвонил слуге, чтобы принесли обед. Чайник начал насвистывать над огнем какую-то уютную мелодию.
И вот за чаем я обо всем и рассказала, как увидела ночью свет и лестницу, спустилась в Подземелье и там нашла всех пропавших. А потом — о нашем со Стеллой расследовании и списке и о нашем с ней и Райнелем тайном союзе. Отец слушал, иногда спрашивая или уточняя что-то. Он нахмурился, когда я описывала, как ходила по мертвому городу, разглядывала тамошние дома и прочее.
— Как же ты так вот решилась — взять и отправиться, неизвестно куда, в место, явно колдовское и опасное? — он покачал головой сердито и удивленно. — Я бы и предположить не мог, что ты на такое способна.
Мне совсем не хотелось, чтобы отец рассердился, было бы обидно, если бы он отругал меня, тем более, что я еще его не так уж хорошо знала и совсем не чувствовала, что он действительно имеет право меня ругать. С другой стороны, приятно, что он удивился — наверно, он считал меня всего — навсего тихой девочкой, а тут — такое приключение.
— Понимаешь, ты, конечно, прав, но ведь всегда все было хорошо, ничего такого не случалось…
— Что значит — всегда? — отец выглядел очень встревоженным. — Куда ты еще ходила?
— Видишь ли… Ночью, это было еще осенью, я проснулась и никак не могла заснуть, и еще очень хотелось пить. Я вышла в коридор, по полу гулял сквозняк, но не такой, как обычно, а как будто он был ветром и вырвался из никому неизвестной, но прекрасной страны, а потом превратился в настощий ветер, и он был весенний, даже пахнул весной, хотя, я посмотрела нарочно, за окном висел туман и шел мелкий дождь. Но никакого зла или опасности не чувствовалось, тут я была уверена. Я увидела свет, такой, какого никогда бы не могла представить, и не от свечи, и не от газового рожка… Я почувствовала, что он совершенно мирный и неопасный, и тогда решила пойти и посмотреть…
Тут я рассказала о том, как спускалась три раза по коридору, как видела балет, оперу и еще один совершенно непонятный спектакль, его я попробовала описать как могла подробно, но немного запуталась. И, поскольку отец слушал молча, очень внимательно, рассказала и о том, как я решила научиться танцевать по — своему, потому что есть многое, очень важное, подспудное и дивное, и это я не умею выразить словами, а могу только иначе, например, танцем.
Я договорила и, не зная, что добавить, взяла еще одно пирожное и отпила чаю. Отец помолчал какое-то время.
— Как опрометчиво! Что ж, теперь тебя ругать уже поздно… И все же, скажу тебе, никогда больше не иди — за непонятным светом, в какие-то провалы, в коридоры, не существующие в другое время.
— Но я ведь точно чувствовала… Просто не могу это объяснить…
— И не надо объяснять, я все отлично понял. Видишь ли, я не ругаю тебя за твои поступки… на мой взгляд, беспечные и безрассудные. Как у нас говорят, «первым доплыть, хоть на корабле, хоть на бревне».
— А в Анларде похожая пословица: «Если кораблю суждено утонуть, то и в ручье утонет».
— Хм… это немного о другом… ну ладно… Ты не только уцелела, но еще и приобрела великое сокровище — не каждый понимает, есть ли ему что сказать людям, о чем… и тем более — как. Все, или почти все, часто ощущают нечто, более высокое, чем наша обыденная жизнь, какую-то тоску, неопределимый, но манящий свет… Правда, скажу тебе, что и узнала ты об этом столь необычным способом, что, в самом деле, не знаешь, чему больше радоваться — что ты так много поняла о мире и о себе самой, или что ты выбралась живой и невредимой.
