Кто меня удивил, так это прима — балерина, Селинда Торффин. Раньше она не обращала внимания на меня, даже голову не поворачивала в мою сторону. А сегодня оглядела с ног до головы презрительным взглядом. Я уже была одета и причесана для спектакля и ждала за кулисами начала балета. Селинда, в пурпурно — золотой одеянии царицы, с какими-то покачивающимися висюльками на лбу и запястьях, сидела в кресле и смотрела на меня надменно — презрительно. Рунния, которая крутилась тут же, за кулисами, шепнула мне на ухо: «Она тебе завидует. Все идут смотреть на тебя, а не на нее». Я почти не слушала Руннию и, уж конечно, не поверила ей. Этот балет ставит знаменитый Нерсален, и идут на спектакль прежде всего из-за него, да и едва ли кто-то вообще про меня слышал.
Я немного волновалась, нет, не то, чтобы боялась, а просто все вокруг будоражило: запах пудры и грима, шуршание юбок и плащей, нестройные звуки настраиваемых инструментов. И вот оркестр заиграл увертюру. Я слушала музыку, закрыв глаза, и ждала своего выхода. А когда началась моя музыка, выбежала на сцену. Все было, как всегда — луч мимолетно блеснул на моем лунном наряде, привлекая взгляд командора, потом свет ушел в сторону, оставляя меня в тени, и я взбежала на скалу под настраиваемых инструментов. И вот оркестр заиграл увертюру. Я слушала музыку, закрыв мелодию флейты и челесты. И вот — раскидываю руки и лечу, замерев на несколько мгновений в воздухе, и луч ярко освещает серебро моего одеянья…
Я опустилась, выйдя из круга света, и тут перелив челесты превратился вдруг в какой-то непонятный шум, почти грохот, как будто где-то за стеной бушевало море, а сейчас оно хлынуло в зал. Это были аплодисменты. Нет, это было что-то необыкновенное — все вскакивали с мест, хлопали, кричали что-то. Я испугалась и растерялась. Зато Тильминк нисколько не смутился, взял меня за руку, подвел, почти подтащил к краю сцены и изящно поклонился. Я тоже сделала реверанс, а потом убежала со сцены.
Когда балет закончился, то все артисты вышли на сцену, те, кто танцевал главные партии, стояли в центре, а мы, все остальные сбоку. Тильминк снова взял меня за руку и вывел в первый ряд. Зрители закричали, захлопали, и около моих ног упало несколько букетов, потом еще и еще… Когда мы кланялись, я потихоньку спросила Тильминка: «Неужели они принесли для меня столько букетов?» Тот ехидно поглядел в сторону примы и прошептал, делая очередной поклон: «Нет, это для Селинды, а досталось тебе, и правильно!» Я знала, что Тильминк не любил Селинду, но мне было жаль ее, и я порадовалась, когда увидела, что и у примы в руках два больших букета — цветов у нее было меньше, чем у меня, но все же. Она посмотрела на мои цветы, потом на меня и улыбнулась. У меня от сердца отлегло — значит, она не сердится, ведь если Смарг сказал правду, что ее букеты достались мне… она должна быть очень зла…
Когда, наконец, закрыли занавес и мы ушли за кулисы, ко мне быстрым шагом подошел отец, обнял и тоже вручил букет — очень большой и красивый.
— Ты просто молодец, — сказал он. Я видела, что ему очень понравилось, как я танцевала. Госпожа Ширх поздравляла меня, девочки толпились вокруг — смеялись, шумели, поздравляли. Наконец госпожа Ширх велела девочкам взять охапку моих цветов и унести в нашу спальню. Я радовалась, но и смущалась немного.
— Нет, теперь ты должна не просто ложиться спать, — сказала Дайлита. Она заглянула к нам в спальню и увидела букеты из роз, лилий и хризантем, расставленных на подоконниках; только один, от отца я поставила на тумбочку около своей кровати. — Ты теперь звезда и должна ложиться почивать, томно и величественно.
Она торжественно легла на мою кровать, прикрыв рукой глаза и протяжно вздохнув. Все засмеялись. Неловкость прошла, девочки начали рассматривать цветы, нюхать и передвигать вазы с места на место. Букетов оказалось всего пять, просто они были такие пышные, что сначала показалось, что цветов необыкновенно много.
Я думала, что успех премьеры потихоньку забудется и все пойдет по — прежнему. Но ничего подобного. И в Театре («Война трех царств» шла каждую неделю), и в школе я все время чувствовала чужие взгляды — любопытные, недоброжелательные, оценивающие. Мне нравилось танцевать, но самым лучшим было то, что я могла передать то, что никогда бы не сказала словами, у меня просто не получилось. Как будто эту партию придумали для меня — ночь, мягкий свет, журчащие, как ручей, звуки челесты и полет навстречу луне. Но без этого внимания, чаще всего недоброжелательного, было бы легче. Ну почему люди не могут просто помечтать вместе со мной, представляя эту странную ночь, тревожный и свежий горный воздух, свободу, потайные тропки в горах… Какое им дело до меня…
