Каждое утро я теперь проверяла туфли — нет ли стекла или клея, проверяла платье, не разрезано ли или не испорчено еще как-нибудь. Свитки с домашними заданиями, учебники на ночь складывала и запирала в тумбочку, а не оставляла разбросанными как попало. Отец уехал по торговым делам, обещав, что не больше, чем на месяц. После возвращения он хотел побыть еще две — три недели со мной, до конца весеннего театрального сезона. А потом мы уедем в Фарлайн.
Это было так неожиданно, так чудесно, так невозможно, что я боялась — что-нибудь сорвется, помешает. И сны снились скучные и тоскливые — как будто меня задерживают на границе Тиеренны и не выпускают, или мы теряем документы и должны вернуться обратно, или не можем уехать, потому что не хватает денег и нужно долго ждать, пока пришлют. Эти сны были нестрашные, но очень томительные и безнадежные.
Заканчивался первый весенний месяц — месяц Талого Снега. В его последнюю неделю шло третье, не считая премьеры, представление «Войны трех царств». Перед спектаклем, под звуки настраиваемых инструментов, суетливые шаги и разговоры за кулисами, я выглянула в зал — потихоньку, через небольшую щель в декорациях. Многие держали букеты пышных цветов. Если все будет, как на прежних спектаклях, то большая часть этих букетов достанется мне. Это снова и радовало, и смущало, казалось лишним и чрезмерным. Мне было бы вполне достаточно, как в нашем балете, появиться на несколько мгновений в луче света, а потом снова шагнуть в тень.
К третьему представлению я уже почти не волновалась. Тильминк дружелюбно кивнул, когда мы стояли за кулисами и ждали нашу музыку. Вот он вышел на сцену, а теперь и моя очередь. Хоть я не волновалась, но очень ждала, когда заиграет челеста, и я снова полечу — в ночь и лунный свет. И чувствовала, что и зал ждал именно этой минуты, все замерло, никто не переговаривался и не оборачивался к соседям. Так бывало, когда на праздник первого снега зажигали иллюминацию в Тальурге — все, кто мог, приходили к ратуше и ждали, когда темноту разобьют разноцветные веселые огни. И хоть и знаешь, что сейчас станет светло и чудесно, но все равно ждешь с нетерпением и волнением, и ужасно радуешься, когда, наконец, зажигают огни. Такое же настроение было и сейчас в зале.
Зазвучала музыка моей партии, и я вышла на сцену и легко вбежала на скалу. И вот флейта замолчала, и стеклянными бусинами рассыпались переливы челесты, и круг света стал приближаться ко мне. Я оттолкнулась от темной скалы, чтобы взлететь, но что-то страшно хрустнуло под ногами, подалось вниз, я прыгнула, но зацепилась ногой за проломленные декорации и упала на сцену. Луч света, который должен был вырвать из темноты мой полет, растерянно заметался по сцене.
Сначала одну или две секунды зал молчал, а потом начался ужасный шум — свист, возмущенные крики, правда, кто-то выкрикивал что-то голосом испуганным и тревожным, наверно, понял, что я не просто оступилась. Тильминк подбежал ко мне и стал поднимать, левая нога ужасно болела, и наступить на нее я не могла. Занавес упал, и к нам устремилось множество людей. Они бестолково суетились, но Тильминк велел двоим поднять меня и унести в гримерную, куда потом позвали доктора.
— Это не перелом, а сильное растяжение, к счастью, не опасное, — сказал доктор, осмотрев ногу, — не танцевать по меньшей мере три месяца, неделю- строгий постельный режим.
Нерсален стукнул кулаком по стене и громко выругался. Он смотрел на меня так, как будто я испортила ему жизнь.
— Девочка не виновата, — сказал Тильминк, входя в комнату, он был расстроен и зол. — Декорации подпилили.
— Подпилили?? — воскликнул Нерсален.
— Да, я проверил сейчас, подпилили или продолбили как-то, чем-то прорезали дыру. В общем, Растанна не виновата — кто-то специально испортил декорации, чтобы она упала. Между прочим, она могла бы сломать не ногу, а шею, так что, я вот считаю, ей даже повезло.
— Зато очень и очень не повезет тому, кто это сделал, — сказал Нерсален, и я посмотрела на его лицо и поверила — да, если он найдет преступника, тому и правда не повезет. Тильминк помог отнести меня в лазарет, там доктор забинтовал мою ногу, очень туго, велел не вставать ни в коем случае. Его помощница, пожилая, немного медлительная, взбила подушку на моей кровати, помогла улечься и накрыла одеялом. Около кровати стояла тумбочка, на ней — графин с водой, стакан и медный колокольчик. Печка в углу была протоплена очень хорошо, черная железная дверца была закрыта, а щели между ней и печкой светились оранжево — багровым огнем. Газовый рожок помощница прикрутила, в темноте можно было различить только дверцу печки; неяркие лунные полосы ложились на пол и стены. Все ушли, и сразу стало одиноко и тоскливо.
