Двигаясь все быстрее, Матинна выгнула спину, отзываясь на музыку всем своим телом. Она вспомнила то, что, как ей казалось, уже позабыла: как Дроемердене, прыгая, путешествует по ночному небу; как Мойнее танцует по всему миру, то спускаясь вниз к земле, то поднимаясь вверх к звездам, сотрясается и раскачивается, втягивает голову в плечи и кружится. Упоительные движения рассеивали грусть и наполняли сердце радостью: в этом танце вместе с Матинной участвовали мать и отец, Палле и Валука, те старейшины, чьих лиц девочка не помнила, и сестра, которую она никогда не встречала…
Музыка захлебнулась и смолкла.
Матинна открыла глаза.
Казалось, будто все присутствующие до единого смотрят только на нее. Когда к ней вернулась острота восприятия, она услышала звяканье серебра о фарфор и визгливый смех. Собравшиеся в группки дамы перешептывались, прикрывшись веерами. Элеонора стояла на отшибе – одна, широко открыв от изумления рот и словно бы отказываясь верить тому, что видела.
Матинна чувствовала аромат розовой воды и резкий запах уксуса. Насыщенное благоухание золотой акации. Исходящий от нее самой изюмный душок алкоголя.
К ней решительным шагом направлялась леди Франклин. Приклеенная к лицу улыбка и два красных пятна на щеках делали ее похожей на раскрашенную куклу. Остановившись, жена губернатора наклонилась и прошипела:
– Что – ради всего святого – это было?
Матинна посмотрела ей в глаза.
– Я танцевала.
– Ты никак решила нас опозорить?
– Нет, что вы, мэм.
– Ты явно пьяна. И… похоже, – леди Франклин стояла так близко, что Матинна чувствовала, как та прямо дрожит от злости, – вернулась в свое прежнее дикарское состояние.
– Быть может, дорогая, – вмешался сэр Джон, подходя к супруге сзади, – будет лучше оставить девчонку в покое.
Матинна посмотрела на леди Франклин с ее шеей, напоминавшей мясистые сережки медососа, и покрасневшими веками, а потом на сэра Джона, покрытого испариной и какого-то растрепанного в своем слишком тесном смокинге. Они оба вдруг показались ей незнакомцами, одновременно до ужаса пугающими и невероятно нелепыми. Она быстро сморгнула, чтобы не заплакать.
– Peut-être[41].
Жена губернатора вздохнула. Подняла свой веер, подзывая миссис Крейн.
– Скажите музыкантам, чтобы снова начали играть, и отведите девочку в ее комнату, – велела она насупленной экономке. – Чем быстрее мы забудем этот досадный инцидент, тем лучше.
Однако никто ничего не забыл.
Поначалу изменения были едва заметны. На следующее утро сэр Джон не позвал Матинну присоединиться к своему утреннему моциону. Из окна классной комнаты она смотрела, как он прогуливается по саду, сложив руки за спиной и опустив голову. Элеонора шла рядом.
Дамы приходили, распивали чаи и уходили; Матинну больше не просили присоединиться к ним в гостиной. Элеонора уехала на шесть недель в Сидней и даже не попрощалась.
Миссис Крейн уведомила Матинну, что впредь, особенно когда Элеонора в отъезде, ей больше не будут накрывать завтрак в маленькой столовой, вместо этого питаться она будет исключительно в надворной кухне, вместе с кухаркой.
– Слыхала, ты там изрядный скандал учинила, – сказала Матинне миссис Уилсон, накладывая девочке в миску томленую овсянку. – Значится, танцевала как дикарка? – Кухарка огляделась, убедилась, что ее никто не услышит, а потом прошептала: – По мне, так и замечательно. Господа-то наши рассчитывали, будто смогут тебя под себя подмять, согласна? Думали, им хватит пары-тройки уроков французского и нескольких симпатичных юбчонок. Но ты-то такая, какая есть. Они могут строить свои роскошные дома, привозить из-за океана фарфоровые чашечки и одеваться в шелка по лондонской моде, но, как ни крути, они здесь чужие, и в глубине души это знают. Они ни черта не понимают ни про это место, ни про тебя. И никогда не поймут.
Проснувшись как-то поутру, Матинна узнала, что сэр Джон и леди Франклин отправились отдохнуть в живописный городок Лонсестон, а сама она останется в резиденции губернатора на попечении гостя, некоего мистера Хогсмида из Сассекса.
Мистер Хогсмид был внушительного роста, худой как жердь, носил пенсне и, похоже, мало интересовался кем-либо, кроме одной особенно пышногрудой горничной из числа ссыльных. Звали красавицу Элайза, и она без зазрения совести, на глазах у всего дома, наведывалась в его покои в любое время дня и ночи.
Пока Франклины находились в отъезде, дел у прислуги было мало. Когда миссис Уилсон наткнулась во дворе на стайку горничных, которые расселись на бочках и увлеченно обменивались сплетнями, она приказала им перемыть все до единого горшки и ковши с полок и надраить кухню щелоком и уксусом. Мальчишки – подручные конюхов вымыли стойла и вычистили экипажи; служанки проветрили белье и натерли до блеска подсвечники.
