В отсутствие привычного распорядка и учебных занятий Матинна существовала словно бы в некоем причудливом чистилище. Слонялась по поместью, брошенная и всеми забытая. Казалось, никому в целом свете не было до нее никакого дела. Она помогала на кухне миссис Уилсон, висела вниз головой на ветке эвкалипта в дальнем углу сада, играла с марионетками из коллекции Элеоноры. Ела, когда вздумается, что случалось нечасто. По нескольку дней не мылась. Изредка навещала какаду, грустившего в одиночестве в клетке и пронзительно выкрикивающего свой скорбный рефрен: «ки-ау», «ки-ау».
По ночам в своей темной, как склеп, комнате Матинна слушала шелест деревьев за заколоченным окном и скрипучий плач серых птиц гала; свернувшись в клубочек, девочка пыталась обмануть одиночество, которое коварно пробиралось под одеяло и удобно устраивалось с нею рядышком. Через несколько дней Матинна перебралась спать в комнату Элеоноры, где были высокие окна, которые выходили в сад. Разумеется, если бы дочь губернатора проведала об этом, то страшно бы рассердилась, но ведь она ничего не знала. Каждое утро девочка просыпалась все позже; ей становилось все тяжелее и тяжелее вытаскивать себя из кровати. Когда Матинна наконец вставала, ближе к полудню, то часами просиживала на подоконнике, глядя на плакучие ветви голубых эвкалиптов и слушая трескотню сорок.
Может, леди Франклин была права: вид из окна действительно навевает на нее тоску?
Хотя нет. Она ведь и до этого тоже тосковала.
В один дождливый день Матинна проскользнула в комнату редкостей хозяйки и долго смотрела на охристо-красное, расписанное узорами копье своего отца и на черепа, белевшие в полумраке. На ракушечное ожерелье своей матери, пришпиленное к стенду за стеклом. На портрет, на котором мистер Бок изобразил ее саму в красном атласном платье. За все то время, что девочка пробыла у Франклинов, она ни разу не видела еще кого-нибудь со смуглой кожей. Девочка опустила взгляд на тыльные стороны своих кистей, повернула их, чтобы посмотреть на ладони. Подумала о распивающих чаи дамах, которые вечно задавали глупые бестактные вопросы. Вспомнила танцевавших на празднике гостей и застывший в их глазах ужас. И сообразила: да ведь она – всего лишь очередной экспонат в экзотической коллекции Франклинов, такой же, как вываренные черепа или чучела змей и вомбатов. Странно, что Матинна поняла это только теперь.
Марионетка в красивом платьице. Какаду в золотой клетке.
Выйдя во двор, девочка открыла дверцу клетки и сунула внутрь руку. Несмотря на всю неприязнь к птице, она чувствовала странное родство с этим бедным созданием – разлученным со своими сородичами, полностью зависящим от воли людей, которые даже не пытались его понять. Когда она вытащила какаду из клетки, он оказался крупным и при этом легким, точно курица. Его пепельного оттенка перья были мягкими как шелк. Птица позволила отнести ее к деревьям, растущим сразу за границами сада, и посадить на ветку, откуда уставилась на Матинну, растерянно наклонив голову, словно бы спрашивая: «Что ты со мной такое делаешь? Ки-ау».
Девочка развернулась и пошла обратно к дому.
Когда она вернулась спустя несколько часов, какаду там уже не было. Интересно, улетел ли он в город или в буш? И прилетит ли когда-нибудь обратно? А вот любопытно: что случилось бы, если бы она сама попыталась сбежать? Заметил бы кто-нибудь ее отсутствие? Наверное, нет.
Вот только куда ей идти?
Раннее утро. Матинна поморщилась от яркого света. Голова словно чугунная, уши заложены и болят, горло саднит так, что трудно глотать. Она весь день провела в кровати, то погружаясь в дрему, то выныривая из нее, чувствуя себя тонкоклювым буревестником, зарывшимся в нору. Солнечный свет истончился и поблек, пока она лежала, уткнувшись взглядом в покрытый розовыми цветами полог над головой. В горле пересохло, но воды под рукой не было. Голод напоминал о себе сосущей пустотой внутри, но она не могла пошевелиться от слабости. Девочка отстраненно подумала: уж не умрет ли она прямо здесь? Не найдет ли ее в своей постели бездыханной вернувшаяся из поездки Элеонора? Немного спустя она опять задремала, в темноте проснулась от жара и, сбросив с себя одеяла, окончательно провалилась в сон.
По пробуждении ее трясло, от озноба стучали зубы. Дневной свет, на сей раз серый. Приглушенный стук дождя по окнам-бифориям. Матинна вспомнила Флиндерс: ливень, барабанивший по крышам хижин; запах сладкой травы, долетавший через открытую дверь; грудных детей, запеленутых в шкуры валлаби; напевавшую что-то мать; попыхивающего трубкой отца, выпускавшего дым во мглу. Ее воспоминания смещались, меняли форму. Вот уже она бежит ослепительно ярким летним днем сквозь траву валлаби, мчится вверх по холму, к самому его гребню, запрокинув лицо к небу, чувствуя на веках солнечное тепло…
И вновь Матинна отстраненно подумала: уж не умрет ли она прямо здесь? Не найдет ли ее в своей постели бездыханной вернувшаяся из поездки Элеонора?
Тихий стук в дверь. Голос:
– Матинна? Ты там?
