Место оказалось незнакомое. Вдалеке виднелся амбар, недавно скошенное поле щетинилось стерней. Льюис остановился. Среди бескрайнего простора в полной тишине ему было неуютно. К горлу предательски подступал страх. Если бы найти, с кем поговорить, может, удалось бы прогнать гнетущую тишину, однако Льюис никого в округе не знал.
Он зашагал вокруг поля, надеясь вернуться домой в обход. Наверное, следовало попросить у Эда прощения, но от воспоминания о его словах и самодовольной ухмылке Льюиса замутило. Захотелось найти его, убедиться, что нос у него в самом деле сломан, и заодно переломать еще и ноги. Льюис не противился кровожадным мыслям: так хотя бы получалось приглушить тошноту и липкий страх.
Чтобы не углубляться в лес, он обошел его по краю. Дорога заняла целую вечность. У дома он спрятался и вернулся только к ужину.
Поначалу Льюис думал, что сумеет объяснить отцу про Эда – любому ясно, что он сказал ужасную гадость, – но, войдя в дом, как будто впал в ступор и даже в мыслях не мог держать тот эпизод, не говоря уж о том, чтобы о нем рассказать.
Гилберт и Льюис сидели у камина друг напротив друга, а Элис устроилась с бокалом за карточным столиком у окна и молча наблюдала. Больше всего Льюису хотелось, чтобы она ушла и занялась каким-то делом.
– Зачем ты это сделал?
– Не знаю.
– А по-моему, ты собой доволен.
– Нет, сэр.
– Ну тогда расскажи! Я хочу понять, что на тебя нашло.
– Ничего, сэр.
– Ничего? Ты сломал нос сыну наших хороших знакомых без причины? Ударил его в лицо…
– У меня была причина.
– И какая же?
– Он… я хотел, чтобы он прекратил…
– Что прекратил?
Молчание.
– Что прекратил, Льюис? Что он такого делал? Объясни, наконец!
– Ничего.
– Льюис, это безумие! Мало того что ты жестоко избил Эда и доволен, так еще и без причины? Что с тобой случилось?
С Льюисом всегда было что-то не так. Что именно, он и сам толком не знал.
– Почему ты со всеми ссоришься? Ты понимаешь, как трудно тебя воспитывать?
Льюис молчал, и отец распалялся еще сильнее, намереваясь любым способом заставить его говорить. Льюис не понимал, чего тот добивается – сидел и слушал, ломая голову, как угодить отцу, да так ничего и не придумал.
Когда Льюиса наконец-то отправили наверх, он принялся ходить по комнате взад-вперед. Он не помнил, что случилось и почему он поступил так, как поступил, помнил только, что отец его ненавидит, и ненавидит заслуженно.
Он шагал и шагал как заведенный, раз за разом преодолевая один и тот же короткий путь. Дверь, окно, снова дверь, и так до бесконечности.
Гилберт и Элис тоже поднялись наверх и ушли в спальню. Наступила тишина, которую нарушал только шум в голове. Льюис остановился и стал прислушиваться. Тело как будто онемело. Он решил, что проще всего почувствовать боль, и принялся изо всех сил царапать ногтями руку. Не помогло, даже когда расцарапал ее до крови. Внезапно в памяти снова всплыли слова Эда, и у Льюиса перехватило дыхание. Ему захотелось сбежать, и, выскочив за дверь, он помчался вниз.
На лестнице было темно, к тому же Льюис не привык бродить по дому, когда Гилберт и Элис спят. Через приоткрытую дверь в гостиную виднелся столик с напитками. Льюис зашел и закрыл за собой дверь, чтобы его нельзя было увидеть сверху лестницы, и стал разглядывать бутылки. Интересно, что там? Он никогда раньше не пробовал спиртное, если не считать символического глотка на праздниках в детстве.
Виски выглядело темным и мрачным, к тому же им часто пахло от отца. Льюис выбрал джин и отхлебнул прямо из бутылки. Горло как будто прожгло насквозь, однако сахарный с горчинкой привкус показался на удивление знакомым и как будто привычным. Он выпил еще немного и стал ждать.
Пустой желудок обдало жаром. Гортань горела, во рту осталось крепкое послевкусие. Вскоре алкоголь проник в кровь, и сердце забилось быстрее. Все тело словно прошило током. Ощущение было опасным и умиротворяющим одновременно.
А потом в голове стало мутнеть. Безумный рой мыслей, не дающий покоя, начал рассеиваться.
Льюис взял бутылку и снова отпил. Он даже улыбнулся. Кажется, надежное средство найдено.
Когда все разошлись, прислуга занялась уборкой. Тэмзин, Дики и Клэр обсуждали праздник, а Кит исследовала комнаты в поисках забытых мелочей. Она нашла красную шелковую сумочку Элис Олридж, с помадой и пачкой сигарет. Туфлю на шпильке под обеденным столом. Три зажигалки, из них две золотые, но только одна с гравировкой. Кит медленно прочесывала дом, как золотоискатель, и думала о прошедшем вечере.
Лишь после обеда она набралась храбрости подойти к Льюису.
– Что делаешь? – Кит прислонилась к стене в холле, согнув одну ногу в колене.
– Ничего.
Ей весь день хотелось заговорить с ним. И, похоже, у других такого желания не возникало.
– С Рождеством!
– И тебя!
– Как вообще дела?
– Ничего, спасибо.
Судя по всему, он тоже не прочь поболтать.
– А где твой отец?
– Внутри, с Элис и остальными. А твой?
– Кричит на прислугу. И в любой момент появится тут.
