«Джереми: Алиса Бодрийяр. Моя прапрабабушка. Можете спросить у матери. Уж про нее она говорить станет.
Доктор Боулз: (записывает) Значит, ты считаешь, что твоя семья берет свои корни оттуда? От Миссис Доусон? Джереми: (нервно смеясь) Откуда же еще? Герман покончил с собой, Реймонд пропал, и даже если у него были потомки, мы об этом уже никогда не узнаем. По той линии, что можно отследить благодаря фармации, род мог продолжиться только из-за Алисы. Внебрачного ребенка.
Доктор Боулз: Ты предполагаешь, что миссис Доусон смогла присвоить ей фамилию любовника, несмотря на все условности эпохи? Кроме того, женщина-управленец в девятнадцатом веке – беспрецедентный случай. Ты сам говорил об отсутствии прав.
Джереми: Ой, да ладно вам! Коррупция – синоним этой поганой фамилии. Все покрывали их, все! Иначе бы ничего из их работы не дожило бы до наших дней. С большими деньгами – всегда и везде – возможно все! Общественность закроет глаза на любые огрехи, стоит вам заткнуть им рот золотом.
Доктор Боулз: (записывает) Ты отзываешься так и о своей фамилии тоже, Джереми.
Джереми: (глухо) Это ненадолго. Я возьму фамилию отца, как все нормальные люди.
Доктор Боулз: Должна отметить, что ты сам себе противоречишь. Присваиваешь историю одного из Бодрийяров, однако отказываешься от реальной кровной связи, которая существует у этого рода и твоей семьи.
Джереми: Вы что, полагаете, что я рад наследию Германа во мне? Вы точно в порядке, док?
Доктор Боулз: Ты становишься живее, когда рассказываешь мне все это. Предполагаю, что вера в мифическое переселение душ помогает тебе чувствовать себя особенным.
Джереми: (молчание)
Доктор Боулз: Потребность в том, чтобы чувствовать себя особенным, абсолютно нормальна. Степень критичности ситуации определяется побочными ощущениями от этого чувства. «Я особенный» – норма. «Я особенный и от этого лучше любого человека на свете» – патология.
Джереми: (устало) Да что за чушь…
Доктор Боулз: У твоих мамы и папы хорошие отношения?
Джереми: (с тяжелым стоном) О нет, опять…
Доктор Боулз: Скажи, если ты так хорошо разбираешься в истории своих предков, то, как считаешь, почему мистер Бодрийяр оставил дело своей жизни любовнице, но не жене?
Джереми: (гулко) Потому что он – обычная свинья».
Я больше не мог глотать горький кофе и теперь заливал его молоком. За окном начинали ездить первые машины, за дверьми шевелились ранние (или слишком поздние?) пташки-студенты, но сон все еще не входил в мои планы.
Всего две кассеты и безудержное желание поговорить с Оуэном, хотя бы по телефону, но прямо сейчас.
Хорошо изучив его нестандартный график, я не побоялся позвонить Джереми снова. Но в трубке по-прежнему отсутствовали гудки.
Развязка была очень близко, и от осознания этого простого факта меня начинало потряхивать: я совершенно не знал, что буду делать дальше со всей полученной информацией. Похороню ее в себе, каким-то образом сотру записи и отдам плеер и кассеты звукорежиссеру? Или же, подобно своему опыту прошедших месяцев, забью на работу и поеду к бывшему заказчику на очную ставку?
Вот только о чем нам с ним было теперь говорить?
Его «исповедь» – теперь, не в формате квеста, а в виде зафиксированного анамнеза – будет завершена. Ничего общего, как бы того не хотелось мужчине, мы, в текущей реальности, не имели. Причина, по которой владелец клуба пытался взвалить на меня груз собственной юности – была понятна, и вопросов не вызывала.
Я знал, что он хотел, чтобы я жил свободно после того, как узнаю всю правду. Но что именно значила свобода для меня, я все еще не мог разобраться.
У каждой истории должен быть конец. Но если действительно поверить в то, что Герман и Реймонд находили продолжение собственной горестной судьбы в наших оболочках, то стоило ли ставить точку именно таким образом?
«Двадцатое ноября тысяча девятьсот девяносто первого года. Пациент – Джереми Томас Бодрийяр, двадцать два года. Лечащий врач – Саманта Боулз. Диагноз: недифференцированная шизофрения. Текущий установленный статус заболевания: манифестация. Срок пребывания в диспансере: восемь недель.
Доктор Боулз: Здравствуй, Джереми.
