Гермия отвезли в Сузы, где его допрашивал сам Дарий, пытаясь добиться, чтобы назвал имя человека, кто подвиг его на похищение. Он не хотел верить, что столь дерзкое, неслыханное преступление скопец замыслил сам. Тирана Атарнея садили на огонь, бросали в воду, ломали пальцы и, наконец, ещё живого распяли на кресте, пообещав, что снимут, если он выдаст своего вдохновителя. Несколько дней Гермий висел под знойным солнцем, и хищные птицы, прилетая, клевали ему печень, как Прометею, но он не разомкнул уста. Когда же мужественный и предерзкий герой умер, не произнеся ни звука, его сняли с креста и вдруг обнаружили, что он был уже не скопец: молодой и могучий уд, словно дикий побег на пне срубленного древа, едва вмещался в набедренную повязку…
Но обо всём этом Арис узнал много позже, а тогда, прослыша о пленении тирана, он взял гетеру и вкупе с нею бежал на корабле, присланном эфором, который и доставил его в Пеллу, ко двору Филиппа.
Поселившись на вилле с молодой женой, он взялся за воспитание наследника, и в первое время казалось, всё остаётся по-прежнему – приволье, ласковый плеск волн и вдохновение, – но он вдруг стал тосковать по саду Гермия, по извилистым и таинственным тропам, где они с Пифией крали любовь. И оба сейчас, когда пропал вкус воровства и не нужно было таиться в зелени от глаз прислуги, шедшей по пятам, не нужно было, встречаясь украдкой, мимолетно шептать слова любви или страдать от вожделения и невозможности прильнуть друг к другу.
Так они жили в царском поместье Македонии недолго и здесь, на прохладном побережье, словно остывали, как остывает излившаяся из вулкана магма, когда поверхность, покрываясь пеплом и коркой, твердеет, а внутри всё ещё продолжает храниться огонь, украденный и вынесенный из глубинных недр Земли.
После того как, оказав услугу мужу, Пифия совратила царевича, чем помогла Арису разорвать его порочную связь с матерью Мирталой, жена и вовсе охладела к философу, страсть её угасла так же внезапно, как и началась в саду Атарнея. Духовный кормилец Александра долго искал причины, пытаясь объяснить её и гибелью Гермия, и тем, что подвиг его способствовал возрождению отсечённой плоти, хотя, зная медицину, сам в это не верил, но полагал, что теперь Пифия, наслушавшись молвы, сожалеет, что бежала со случайным гостем. Ещё винил себя, свою увлечённость воспитанием наследника македонского престола, наукой, сочинительством, которые не оставляли время на забавы с женой, ссылался на грубые нравы македонцев, холодные зимы – словом, на всё, что мешало их прежним жарким и беззаботным встречам. А оказалось всё проще: испытав юную страсть и плотскую любовь Александра, Пифия навсегда присохла к нему сердцем, как присушивают чародеи, желая силой чар свести жену с мужем или, напротив, мужа с женой.
– Он божественный от природы! – призналась она однажды. – Я совокуплялась не с отроком – с Аполлоном в его образе. И уже никто из мужей земных не в силах возвысить мои чувства и насладить, как Александр.
И стала постепенно сохнуть от неведомой хвори. Она родила дочь и после того, как философ покинул Македонию и поселился в Афинах, тихо и бесстрастно увяла, почернела, как недозревший плод, и вскоре скончалась. В то время царь Македонии уже бился под Иссой, и Арис долго размышлял, нужно ли сообщать ему о смерти Пифии, и решил замолчать кончину, дабы не пробуждать у воспитанника отроческих мыслей и воспоминаний, вредных для похода.
В Ликее он скорбел недолго, ибо всецело погрузился в философские труды или водил учеников по дорожкам сада. Излечившись от аспидной чумы неведомым, но любопытным образом, он в дополнение к прочим наукам вновь увлёкся медициной, естествознанием, однако же чувствовал, как годы и болезни всё более гнут к земле и становится несносно бродить по аллеям целый день ещё и по причине порочной с детства косолапой ноги, которая раньше и не замечалась. Таисий Килиос по-прежнему не давал о себе знать, и чудилось, никто уже не надзирает за тайнами Эллады, не мыслит о возрождении былого величия, никто, кроме философа и вскормлённого им царя Македонии, не мстит за поруганную честь. Никто не ищет, рискуя жизнью, святынь варваров, завладев коими, возможно, раз и навсегда покончить с дикарями! Прекрасная Греция задавлена позорным Коринфским союзом, а за Эгейским морем встаёт и распрямляется республиканский Рим, диктуя всей Середине Земли свои нравы, где стихия закона выше стихии жизни. Где эллинское представление о мире, как о цельной сути объёмной материи, расчленяется на составные части и мир становится плоским; где вместо статуи барельеф, вместо полнотелых колонн – жалкие пилястры. Но, более того, изощрённые римляне, весь мир обхитрив, изобрели условную денежную единицу и стали чеканить медную монету – асс, уверяя, что она стоит столько, сколько на ней начертано. То есть как полнотелая золотая или серебряная! И мир подхватил сию забаву, искренне веря, что означенный номинал и есть цена. Так скоро Рим примется выпускать монеты из кожи, дерева или папируса, скупая даром все ценности мира!
