– Я слышал! – всё ещё восклицал историограф. – Мой дядя и учитель Арис говорил во сне!.. И называл Авесту! Священный список, и ежели его изъять!.. Здесь сокрыты все тайные знания мира!.. Государь, ты отыскал то, о чём философ бредил, – святыню варваров!..
– Это приданое! – прервал его царь. – Не смей называть иначе! Я получил приданое моей невесты именем Барсина! Я не искал святынь! И боги меня слышат!
Голос его загремел раскатами под высокими потолками зала, и Каллис вспомнил свои обязанности.
– Так и будет написано, о превеликий властелин Востока!.. Но дозволь спросить: что ты намерен делать с Авестой? То есть со своим приданым?
Александр осмотрел бесконечные полки со священными книгами магов.
– Ты пойдёшь с караваном, – распорядился он. – И, доставив свитки в Александрию, поместишь в восточный луч Музейона мира. За сохранность приданого ответишь головой!
– Повинуюсь, – вдруг поклонился летописец. – И сочту за честь!..
И пав на колени перед развернутой бычьей шкурой, любовно огладил золото строк неведомого письма.
Царь знаком подозвал Птоломея:
– Приданое увязать во вьюки по десяти в каждый. Завьючить лошадей и вывезти из храма сегодня же. Куда – я укажу…
Историограф вдруг встрепенулся:
– Нельзя, государь! Хранить эти свитки следует здесь, покуда не придут верблюды! Снежный холод в горах, а равно и сырость в долинах или слишком яркий солнечный свет губительны! Это такой пергамент!.. И хоть чернила вечные и нетленные, но…
– Не смей перечить, Каллис! – прикрикнул Александр. – Буду хранить приданое там, где мне вздумается. В долине подыщи пещеру и, поместив пергаменты, выставь стражу из самых близких.
Это он изрёк уже Птоломею, и тот, привыкший понимать царствующего брата, лишь удовлетворённо кивнул.
– А в этом храме… – царь призадумался на миг и вдруг решил: – Мне любо учинить оргии! В честь победы! Но вход в сокровищницу вновь замуровать. И чтобы никто, кроме присутствующих здесь, не изведал, где хранится моё приданое. Казнён будет всякий, кто хотя бы словом обмолвится. Клянитесь мне, вставши на колени и припадая к земле, как принято на Востоке!
Агема, гетайры и прочие приближённые на мгновение замерли. Услышав такое, никто не шелохнулся, но голос посмел подать лишь Каллисфен.
– Проскинеза неприемлема, государь. Ты истинный эллин, но не варвар…
– Падите ниц перед сыном Солнца! – взревел на это Александр. – И поклянитесь!
Воля царя на сей раз достигла ума тех, кто присутствовал в храме, – пали и поклялись. А властелин прошёлся между склонёнными спинами и тронул сапогом распростёртое тело Птоломея.
– Встань, брат, – промолвил он. – Однажды я тебе отдал гетеру Таис. Ты её помнишь?
– Она незабываема! – вскочил на ноги истинный сын Филиппа, ценящий достоинства наложниц. – Умна, изысканна и всё о чем-то шепчет. Твердит о некоем костре, мыслит возжечь огонь, словно волхвица, или, напротив, потушить его – никак не пойму. Да и зачем, коль от её шёпота торжествует Эрос?..
– Пришлёшь её мне…
– Она твоя, государь!.. Но можешь взять и всех иных гетер и наложниц!
– Довольно будет и одной Таис…
Ликей, или, как проще именовали в Афинах, Волчья школа, располагался в уютном месте близ храма Аполлона Ликейского и ещё называлась перипатетической, ибо сам её основатель проповедовал соответствующий образ жизни, утверждая, что мысль лишь тогда жива, когда рождена в движении и продолжает устремлённый бег, как малый родник, ручей, змеясь и рыская, стремится вниз по склону, дабы соединиться с рекой великой. Или как рыщет голодный волк в поисках пищи, покрывая в ночь большие расстояния, одним лишь тонким нюхом распутывая след добычи. Ещё со времен ученичества в Ольбии Арис привык думать и слушать на ходу, поднимаясь по лестнице снизу вверх или напротив. В Ликее же он поначалу сам бродил по аллеям и не только думал, но и сочинял целые труды в движении, прогуливаясь по тенистому, благоухающему саду и делая заметки в свой дневник. А потом стал водить учеников, объясняя им принципы движения мысли, но сам всё более испытывал тяжесть своих ног и вместе с ними дум.
После смерти жены Пифии он и вовсе утратил прежнюю страсть к движению и, словно старик, с печалью вспоминал годы неволи, прожитые безымянным, под властью своего господина Лукреция Ирия. И то время ему чудилось великим благом! Будучи рабом, он ощущал себя орлом, кружащим высоко в поднебесье и зревшим с высоты полёта на земные вещи в их взаимосвязи. Всё время, прожитое после неволи, в своей философской школе, в окружении учеников, он не только вспоминал своё рабское состояние, а воплощал в труды прежние открытия, или, как говорят в Великой Скуфи, жил старым жиром. И сейчас за невесомость и дерзость прежних мыслей он готов был пожертвовать свободой!
Но она, его свобода, была никому не нужна.
