И много дней подряд, витая мыслями в облаках и щедро расточая истины, Арис искал возможность, чтобы встретиться с гетерой наедине, но весь ликейский сад, школа, келейные палаты, трапезная и даже дом учителя – всё оказалось под надзором! А Таис, где бы ни была: прогуливалась ли по аллеям, слушая лекции, прыгала ввысь и в длину на стадионе или открыто ублажала кости эфора, – всюду манила его взором и делала знаки своим телом, выказывая неутолённую страсть, как Пифия в Атарнее.
Философ изнывал от ожидания, даже будучи в поднебесье, метался, словно буревестник в тучах, внешне не подавая виду, пока однажды гетера сама не пришла к нему в опочивальню. Он не поверил своим глазам, вдруг пробудившись от того, что рука её расчёсывала бороду. Ариса переполняли чувства и слова, не высказанные возлюбленной, и он с юношеским азартом стал было говорить, но Таис накрыла его уста ладонью.
– Александр разбил Дария при Гавгамелах, – сообщила она незнаемую весть. – Ты вскормил достойного царя и можешь им гордиться. Владычеству персов пришёл конец. Эфор проникся победой и прислал меня в дар тебе, Арис. Но лишь на одну ночь. И эту ночь тебе вольно делать со мной всё, что захочешь.
В своих долгих грёзах он много раз совокуплялся с ней и чувствовал силу, но в этот миг вдруг ощутил, как омертвела плоть. Всё оставалось незыблемым и прочным: руки-крылья, вздымавшие его над Землёй, страсть, бесконечный строй и стихия мыслей, льющихся потоком, словно вода с гор; всё пробудилось, как только Таис явилась в Ликей! И только стихия естества не отзывалась более ни на прелестный образ гетеры, ни на ласки. Внимая прикосновениям её рук, он ощущал себя беспомощным, как скопец, и невесомость собственного тела напоминала ему скелет эфора.
– Через час будет рассвет, – напомнила Таис. – Ещё целый час я в полной твоей власти. Можешь прогнать, убить и задушить в объятиях. Или преподнести в дар.
Философ держал её на руках, как жаждущий в пустыне путник держит драгоценный золотой кувшин, полный воды, но не в состоянии сделать глоток из-за спекшихся на солнце уст. Держал и вспоминал тот миг, когда по воле Таисия Килиоса отдавал свою жену Пифию в руки царевича. И теперь, взирая на прелестное сокровище, он думал тайно отомстить эфору и не возвращать гетеру, тем более услышал в словах Таис намёк, который можно было истолковать как её желание.
– Пожалуй, я преподнесу тебя Александру, – промолвил Арис. – Мой ученик впрямь совершил подвиг и достоин дара.
Таис взглянула с благодарностью и коснулась устами его руки…
Он не узрел тогда ни тайной сути её желания, ни коварства, ни изощрённых замыслов эфора. Отослав в дар Александру гетеру, Арис утешался тем, что отомстил тому, кто вынудил его когда-то пожертвовать своей женой. И сделал это по-философски тонко, не навлекая на себя подозрений в столь неприглядных чувствах, тем более надзирателю за тайнами Эллады, который сам был искушён в деяниях подобных.
Он отсылал Таис царю Македонии из мести, ибо сам считал такой дар незаслуженным, уже во второй раз своими руками вырывая из сердца куски; он чувствовал, как, вскормлённый им, Александр выходит из повиновения и, верно возмужав, да ещё возгордясь победами своими, пресытившись славой, испытывает страсть творить всё, что вздумается. Послания Каллисфена от одного к другому становились тревожнее, и чудилось, близок тот час, когда фараон Египта и властелин Востока и в самом деле уверует в то, что он – сын бога Ра или Зевса. Приставленный к царю, советчик и летописец уже не мог влиять на царя и жаловался на скрытность Александра: де-мол, он ведёт некие беседы с пленённой дочерью Дария Барсиной, которую объявил невестой, нарёк Статирой и мыслит получить приданое. Суть этих переговоров неизвестна, но по скупой молве и логическим умозаключениям Каллис полагал, что приданое это и есть священный список Авесты. Чем ещё могла Барсина завлечь царя, понудить его к женитьбе? И верно, он сейчас мыслит заполучить его, не опасаясь возвращения болезни, аспидной чумы, ибо, мудрый, соблюл зарок и ныне ищет не святыни варваров – приданое невесты!
