Прельщённый этой догадкой, а точнее предчувствием удачи, Арис уже не прогуливался – бегал по своему саду, всё более увлекаясь мыслью оставить на время Афины и поехать в Персию. И, пожалуй бы, решился, но вдруг возникший юношеский пыл своим присутствием сдерживал Таисий Килиос, оставшийся зимовать в Ликее. Его скелет, обернутый в хламиду, то и дело вставал на пути и, не обронив ни слова, слепо взирал куда-то поверх головы. Если прежде казалось, он надзирает за своей гетерой, то теперь и вовсе было неясно, что он хочет, к примеру, внезапно среди ночи явившись в покои, где Арис, давно лишившись сна, сидел с пером над чистым папирусом. Ещё с рабских пор, как эфор явился на остров и учинил суд, философ привык вставать перед ним и оставаться на ногах, пока тот не соизволит удалиться, и это было не знаком почтения господина, скорее уважением старшинства и возраста. Но однажды, когда скрипящий костями надзиратель оказался в опочивальне, Арис не встал и даже не захотел притворяться спящим, решив испытать, что же произойдёт. Таисий Килиос вдруг заворочал белками глаз, как если бы они имели шарообразную форму, могли вращаться на оси, и на бельмах проступили острые зрачки.
И при виде этого философ непроизвольно вскочил: эфор не был слепым! Вероятно, он взирал внутрь себя, не желая смотреть на окружающее его пространство, и лишь непокорство заставило взглянуть на мир со знакомым щелчком бича. Установив таким образом порядок, надзиратель молча вышел, и костяной звук его сандалий долго ещё стоял в ушах. В тот час Арис убедился, что находится под бдительным оком, и оставил мысль о путешествии. Так миновали долгих два зимних месяца, и вот на третий наконец-то гонец доставил долгожданное послание от Каллисфена, подтвердившее все его предчувствия.
И в тот же миг его ученик, царь Македонии, фараон Египта и властелин Востока воистину увиделся философу божьим сыном! Приданое дочери Дария оказалось Авестой, которой он завладел в Парсе, и не сгинул от аспидной чумы!
Летописец подробно изложил, как Александр вошёл в сокровищницу храма и там не ослеп, напротив, просиял взором, однако же стоически храня спокойствие, достойное богов. Один из свитков он развернул и бросил на пол, чтобы обозреть, а все иные велел гетайрам увязать во вьюки. Каллис посоветовал царю переложить их сухой соломой, дабы пергаменты в пути не тёрлись друг о друга. Тюки получались объёмными, но лёгкими, и на каждую лошадь можно было завьючивать по три. К вечеру того же дня Авеста уже покинула своё место в храме и под водительством царя отправилась в горы. Её сопровождали лишь особо доверенные гетайры во главе с Птоломеем – все, кто принёс царю клятву, используя проскинезу, то есть по-варварски припав к земле и приложившись к ногам царя. И никто не посмел ослушаться либо воспротивиться, за исключением Каллисфена, однако расчёт историографа оказался провидческим: возгордившийся властелин Востока оценил смелость его и удостоил чести отныне хранить приданое!
Заранее высланные отроки из агемы, излазив склоны, подыскали грот у подножия неприступных скал, куда и поместили священные книги магов, замуровав вход диким камнем. Александр вскорости вернулся в Персеполь и, дабы не мешать священному праву добычи своего войска, встал на перевале, взирая, как его славные ратники, но более всего вспомогательные службы и обозники, к тому часу выпутавшиеся из убродных снегов, ринулись грабить город. И рядом с ним взирал на это уже пресыщенный от долгой службы и оттого ленивый к подобным забавам Парменион.
Три дня доблестные полки Македонии, изголодавшиеся по добыче, подобно волкам степным, рвали жертву – суть не великую по площади, но богатейшую сакральную столицу Персии Парсу и Пасаргады. И в этот час даже сыну Бога не след было вставать на пути: могли снести, втоптать, не позрев достоинств. И благо что в аскетичном Персеполе, в священной столице персов, творились тайные ритуалы магов, добывалось Время и не было винных погребов. А весь гарем Дария, более тысячи наложниц, пребывавших здесь, попал в плен и в окружении стражи заблаговременно отбыл далеко в горы. Иначе бы сей несчастный город на месяц погряз в разгуле и междоусобных распрях. Тут же, войдя в сакральную столицу, воины изрядно потрудились, срывая серебряное и золотое обрамление залов и выдалбливая из стен и потолков самоцветные камни.
