– Авесты уже нет в Персеполе…
Дыхание у Ариса перехватило, словно петлёй незримой, а перед взором восстала Таис Афинская.
– Где же она?..
Таисий Килиос воздел незрячие глаза к потолку беседки:
– Сейчас?.. Увязана в тюки и путешествует на горбах верблюдов… Мнится мне, по дороге в Сузы.
Философ облегчённо перевёл дух, сбрасывая с шеи удавку.
– Вести приходят с опозданием… Ты полагаешь, варвары попытаются отбить святыню?
– Этого не случится, – уверенно заявил эфор. – Твой воспитанник снабдил караван охраной достойной. И предводителем назначил Птоломея. Персы, разумеется, рыщут подле и иногда идут по следу, однако сопровождают, как шакалы льва. И вскорости отстанут.
– Чего же ты опасаешься?
– Чего мне опасаться в этом мире? – мумифицированные губы его растянулись, должно быть, в улыбке.
– Но отчего, эфор, ты запрещаешь мне хотя бы прикоснуться к Веществу Авесты?
– Ты же философ, Аристотель. Помысли на досуге…
Свиток с посланием догорел и, испустив дым, стал тлеть и рассыпаться серым пеплом. И тут Ариса озарила мысль, видом своим подобная улыбке эфора, то есть уродливая и мерзкая.
– Догадываюсь, – обречённо промолвил он. – Ты хочешь, чтобы я… чтобы я предал свои труды огню? Как свои первые сочинения?
– Напротив, – заскрипел эфор. – Видят боги, я не желаю этого. Пусть твои опусы переживут тысячелетия. Пусть ими восхищаются потомки. И, взявши в руки твои книги, испытывают священный трепет.
Перед взором вновь возник образ Таис Афинской: именно из её уст впервые он слышал эти слова, но произнесённые не скучным голосом – со страстью…
– Что же ты хочешь, надзиратель?! – вскричал философ и услышал старческий вздох Биона Понтийского:
– Зри…
Семь разноцветных стен Экбатаны не спасли город от македонцев, Дарий бежал вкупе с сатрапами и войсками, призванными из Бактрии и Согдианы. И Александр узрел не трусость супостата, не страх, вызванный тяжёлой поступью фаланг; лишённые святыни, варвары утратили боевой дух и волю.
Не приданое взял царь Македонии, суть Время персов!
Всё произошло так, как предрекал философ, и вдохновлённый Александр вздумал в тот же час отблагодарить его своим высочайшим признанием и богатыми дарами из той добычи, что досталась ему в царских дворцах. Однако Каллиса под рукой не оказалось: историограф в это время шёл с караваном в Александрию, дабы поместить приданое в чертоги Музейона мира – туда, где должно быть всем варварским святыням. Тогда он сам решил отписать послание, велел принести папирус и золотых чернил, но оказалось, в запасе нет таковых, а те, что были, летописец увёз с собой. Писать же чёрными благодарный царь не захотел, да и недосуг было самому скрипеть пером, ибо им овладела страсть погони. Он мыслил пленить повергнутого врага и, честь ему воздав, в тот час же сыграть свадьбу с Барсиной в присутствии её отца, чтобы раз и навсегда исторгнуть из её сердца все сомнения. Прелестная Таис, в которой царь увидел возлюбленную своей юности Пифию, пробудила чувства и плотскую страсть, дремавшие доныне либо перевоплощавшиеся в воинский дух. Однако, будучи с гетерой и во хмелю, он помнил о той деве, что объявил своей невестой и нарёк новым именем Статира. И потому сразу после пира и оргий в храме Персеполя Александр отослал гетеру в обоз и велел содержать под негласной стражей, хотя Таис умоляла его оставить возле себя, клянясь в верном служении, и уж ни в коем случае не возвращать любвеобильному Птоломею, ушедшему с приданым в Египет.
Ещё никогда царь Македонии так не гонялся за супостатом, как в этот раз, преследуя Дария днём и ночью. Он объявил щедрую награду всякому, кто пленит его, и высылал вперёд гетайров, дабы учинили засады в горных ущельях, отправлял гонцов с посланиями, снаряжал посольство, однако жалкий и несчастный властелин Востока, утративший всякую власть, ускользал, ровно загнанный заяц, опасающийся всю ночь проспать под одним кустом. Царь находил лишь его тёплые лёжки, дорогие одежды, брошенные впопыхах, троны из слоновьей кости, золотую утварь и прочие имперские достоинства, ныне превращённые в хлам. Уже в Гиркании, близ побережья моря, он взял к себе в колесницу Барсину и наказал плакать и кричать сначала одно лишь обращение:
– Отец! Отец!
Потом позволил звать:
– Остановись, отец! Жених мой, Александр Великий, добра желает! Он едет за тобой, чтобы на мне жениться!
И она кричала, звала, слезами заливаясь. Многие гирканцы её слышали и выходили к пути, по которому мчалась колесница; и Дарий явно слышал, но не внимал словам кровной дочери, ибо утратил благородство, суть, заключённую в имени. Утратил рок и Время! Вот что случается даже с царями, когда у народа отнимают святыни…
Сатрап Бактрии Бесс тоже слышал глас Барсины и, видя, что погоня будет неотвязной и не спастись от македонских мечей, зарезал Дария и, бросив тело, как жертву, помчался в свои пределы. Александр со своей невестой настигли мертвеца, и македонский царь, вместо того чтобы издать победный клич «Ура», снявши боевой плащ, покрыл им своего врага.
